Прогулка по рынку в одежде бедняка всегда доставляла ему удовольствие. Раньше. Но не теперь. Арианфарн медленно шел между торговыми рядами. На некотором расстоянии от него следовали слуги. Он любил финики. Вот такие, свежие, сочные, чуть волокнистые, не слишком сладкие, как вяленые, а слегка терпкие. Он срывал их с веточек, будто пробовал товар на вкус, морщился и уходил, с удовольствием доедая ягоду. Потом подходил к другому торговцу, срывал самый спелый и сочный финик с веточки, недовольно морщился и опять уходил. К следующему торговцу. Так за прогулку он наедался финиками. В этом было что-то особенное. Конечно, он мог купить все финики на базаре, но вот так… с веточки… по одной ягоде то там, то тут… Мммм… Но теперь… Он взял один, разломил, посмотрел на мякоть. Раньше он чувствовал вкус — сладость, смешанную с лёгкой горчинкой, и это напоминало ему о чём-то хорошем. О чём именно, он не помнил. Или не хотел помнить. Минуло уже несколько месяцев со дня гибели Амитис. Душевное состояние Арианфарна успокоилось. Именно так — успокоилось, как затихает вода в болоте, когда перестает шевелиться даже ряска. Никаких приступов ярости, никаких ночных криков, никаких фонтанов, которые нужно засыпать. Он спал. Он ел. Он занимался с мечом. Он слушал доклады сатрапов. Он кидал равнодушные взгляды на наложниц, которые извивались перед ним, как змеи под дудочкой заклинателя. Всё было как прежде. Даже лучше, чем прежде. Потому что раньше он иногда улыбался. Теперь не улыбался. И это почему-то устраивало всех. Отца — потому что сын больше не позорил династию слабостью. Вельмож — потому что наследник стал предсказуемо холоден. Слуг — потому что от него больше не летели тарелки. Только иногда, вот как сейчас, на рынке, когда он держал финик, ему казалось, что мякоть пахнет не мёдом и пряностями, а чем-то далёким, почти забытым. Жасмином? Корицей? Или это просто ветер налетел с той стороны, где торговали благовониями? Арианфарн бросил финик обратно в корзину. — Сколько? — спросил он у торговца, не глядя на него. — Четыре драхмы, господин, — заискивающе произнёс торговец, пытаясь угадать в скромной одежде знатного господина. Арианфарн кивнул слуге. Тот отсчитал серебро. Он взял корзину с финиками и пошёл дальше. На ходу отдал её первому попавшемуся нищему мальчишке. — Это тебе, — сказал он. И не обернулся. Мальчик растерянно смотрел вслед, не веря своему счастью. А слуги переглянулись: царевич раздаёт финики нищим? Этого раньше не случалось. Но Арианфарну было всё равно. Ему было всё равно на финики, на мальчика, на слуг, на рынок, на солнце, которое палило в спину, и на ветер, который приносил запах жасмина. Он шёл вперёд, и в груди у него было пусто. Совсем пусто. И эта пустота была тяжелой, как мешок с песком. Он остановился у лавки гончара. На прилавке стояли кувшины — терракотовые, поливные, изящные, с трещинами и без. Один, совсем простой, глиняный, с тонким горлышком, привлек его внимание. Арианфарн бережно взял его, повертел. — Красивый, — сказал он без всякого выражения. — Сколько? — Пять драхм, господин. — А если я его уроню? Торговец не понял. Замер, открыв рот. Арианфарн разжал пальцы. Кувшин упал на каменные плиты и разлетелся на десятки осколков. Звон был резкий, неприятный, но Арианфарн не вздрогнул, не поморщился. — Плачу десять, — сказал он слуге. И пошёл дальше, переступая через черепки. Слуги переглянулись снова. Торговец молча собрал осколки, бормоча молитву. А Арианфарн уже сворачивал в следующий ряд, где пахло пряностями, потом кожей, потом медом. Он не чувствовал запахов. Он не чувствовал ничего. «Успокоился», — подумал он. И усмехнулся. Усмешка вышла кривой, похожей на гримасу. Впереди показался выход с рынка. Солнце ударило в глаза. Арианфарн прищурился. И на мгновение — только на одно короткое, как удар сердца, мгновение — ему почудилось, что в толпе мелькнуло знакомое платье. Синее. С золотой нитью. Он замер. Сердце — то, которое он считал мёртвым, — сделало удар. Один. Громкий. Болезненный. Но платье растворилось. Исчезло. Потому что его не было. Потому что Амитис не было. Потому что она… …умерла… Арианфарн выдохнул. И пошёл дальше. Уже не оглядываясь. Слуги едва поспевали за ним. Около той самой лавки он остановился. Нужно было пройти мимо. Нужно было не смотреть в ту сторону. Не вспоминать. Не дышать этим воздухом, где когда-то пахло жасмином от её волос. Но ноги не слушались. Ариан повернул голову — и увидел, что дверь приоткрылась, словно приглашая его войти. Он хотел уйти. Но не мог. Ноги словно сами шагнули в полумрак лавки. Дверь захлопнулась, едва не ударив его по спине. Арианфарн осмотрелся. За прилавком, кто-то сидел. Женщина. С прямыми седыми волосами, собранными в тугой узел на затылке. Старая, лет пятидесяти. Лицо жесткое, скуластое, с морщинами у губ. Глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели прямо на него. Не мигая. Она не встала. Не поклонилась. Только чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Заходи, царевич, — сказала она низким, спокойным голосом. — Я ждала тебя. Говорят, убийцы всегда возвращаются на место своего преступления. — Я не убивал её. — Он опустил голову. Слова прозвучали настолько не убедительно, что это стало очевидно даже ему самому. — Ты пришел извиниться? Он едва заметно поморщился, словно ему неожиданно стало больно и неприятно. — Извиниться? За что? Что я сделал такого, чтобы извиняться перед тобой? — Арианфарн хмыкнул. — Я — царевич. Я никогда не склоню голову. Женщина поднялась из-за прилавка. Невысокая, но прямая как копьё. Седая прядь упала на лоб. Она убрала её медленным, спокойным жестом. — Она любила тебя. Арианфарн вскинул голову. Глаза блеснули злым, высокомерным огнем. Он усмехнулся — скривил губы так, как привык во дворце, когда смотрел на провинившихся слуг. — Любила? — переспросил он, растягивая слова. — И что с того? Вы, женщины, любите любить. Слуги любят, если их не бьют, наложница любит за золото, мать — за то, что родила, а ваша Амитис… Ей просто повезло, что царевич обратил на неё внимание. Она любила во мне царевича и всё то, что я мог ей дать — богатства, власть, корону! Но не срослось. Не получилось. Так бывает. Засмеялся зло. Резко замолчал. Сделал шаг вперёд, сузив глаза. — Я, между прочим, не оставил вашу семью в нищете. Десять золотых должны были вас утешить. А она, между прочим, стоила от силы три драхмы. Безродная кошка с рынка. Да за десять золотых я мог купить десяток таких, как она. Он сплюнул себе под ноги. — И вообще, кто ты такая, чтобы сам царевич держал перед тобой ответ? Старая торговка гнилыми корешками. Место тебе на базаре — в грязи, с такими же нищими. А я — царевич. Сын Великого царя. Наследник величайшей империи. Мне не перед кем склонять голову. И уж точно не перед какой-то торговкой. Женщина не двинулась с места. Только посмотрела на него — долго, спокойно, с мягкой любящей улыбкой, как на нерадивое дитя. Которое только что сказало большую глупость. — Ты думаешь, я торгую кореньями, потому что не могу добыть золота? — сказала она тихо. — Глупец. Наш род старше твоей империи, царевич. Мы были хранителями знаний, когда ваши предки ещё спали в шкурах. Я — сахира. Мы храним Искру Первого Огня, того самого пламени, которое боги выдохнули в пустоту, чтобы зажечь звёзды. От этого огня зажглись все костры в мире. Все очаги. Все сердца. Без нас магия угасла бы, как свеча на ветру. А вы, великие цари, цари царей, правите только потому, что мы позволяем огню гореть. Каждый день по благословению богов я плету Пряжу Мира, переплетаю нити, из которых сотканы судьбы. Каждая жизнь — узелок, каждая смерть — обрыв. Я различаю эти волокна, царевич. Мне открыты пути каждого оборотня, живущего в этом мире. Я читала всю твою жизнь в летописях богов так же ясно, как вижу тебя сейчас. Твоя нить была золотой и толстой как канат. А теперь истончилась. Ещё немного, и порвётся. Никто не сможет её связать, кроме меня. Но я не стану. Я дала тебе возможность повиниться за горе, которое ты причинил моей семье. — Она замолчала и печально улыбнулась. Сказала с грустью: — Ты сам выбрал ножницы. Сахира взмахнула рукой, и мир лопнул, как переспелый гранат. Арианфарн не успел вскрикнуть. Пол под ногами исчез, стены лавки рассыпались в пыль, и он полетел вниз. Нет, не вниз, а во все стороны сразу, потому что направления больше не существовали. Он попытался зажмуриться, но веки не слушались, они стали прозрачными как вода. А потом он упал. На спину. В песок. Но песок не был горячим. Он был ледяным. Каждая песчинка впивалась в кожу, как тысяча крошечных игл. Арианфарн вскочил, огляделся, и сердце пропустило удар. Вокруг простиралась пустыня. Бескрайняя, серая, мертвая. Небо такого же пепельного цвета, без солнца, без луны, без единой звезды. Но свет был. Откуда — непонятно. Он сочился из самого воздуха, белый, плоский, больной, как лихорадочный блеск в глазах умирающего. Воздух не двигался. Ни дуновения. Ни ветерка. Он висел тяжёлый, плотный, как вода на дне океана. И каждый вдох давался с трудом — лёгкие наполнялись не живительной прохладой, а чем-то чужим, рыхлым, словно вместо воздуха Арианфарн вдыхал песок. Он посмотрел на свои руки. Кожа побледнела, на ней выступили мелкие трещины, как на высохшей глине. Он провёл пальцем — трещина не кровоточила. Из нее сыпался песок. Мелкий, серый, тот самый, что лежал под ногами. — Где мы? — Его голос прозвучал глухо, будто он говорил из-под земли. — В месте, где нет времени, — раздался за спиной голос сахиры. Она стояла в десяти шагах, не приближаясь. Её седые волосы не шевелились — потому что ветра не было. — Где нет богов. Где нет даже смерти. Только пустота. И песок, который помнит всё. Она наклонилась, взяла горсть песка и подбросила вверх. Песчинки не упали. Они застыли в воздухе, повисли неподвижно, как крошечные звезды в бессолнечном небе. — Здесь каждая песчинка — это одна прожитая жизнь, — сказала она. — Видишь, сколько их? Мгла. А теперь смотри. Она щелкнула пальцами, и одна песчинка вспыхнула алым, упала к ногам Арианфарна, превратилась в маленький череп. Череп раскрыл челюсти и зашептал голосом Амитис: — Ариан, любимый… Почему ты меня не защитил? Он отшатнулся. Череп рассыпался в песок. — Это не по-настоящему, — выдавил он. — Ты просто пугаешь меня видениями. — Видениями? — Сахира усмехнулась. И в этой усмешке не было ничего живого. — Это не видения, царевич. Это отражения. Здесь всё, что ты сделал, остается навсегда. Каждое твое слово. Каждый твой взгляд. Каждая твоя подлая мысль. И они будут являться тебе в этом песке, пока ты не сойдешь с ума. Или не научишься смотреть на них без страха. Она снова взмахнула рукой, и пустыня задрожала. Из песка начали прорастать чёрные, кривые деревья без листьев. На ветвях висели колокольчики, но они не звенели — они плакали. Тонко, по-детски, безутешно. — Что это? — прошептал Арианфарн. — Души нерожденных, — ответила сахира. — Твои сын и дочь, твои внуки и правнуки. Твой великий род, который бы помнили сотни поколений через сотню веков. Они все могли бы жить. Они плачут каждую секунду в этом междумирье. И будут плакать вечность. Потому что ты предпочел золото и власть их дыханию. Она медленно обошла его, и Арианфарн почувствовал, как по спине побежали мурашки — не от холода, от чего-то древнего, что вдруг проснулось в этой женщине. — Жизнь — это дорога. Всё, что остается за твоей спиной прорастает — у кого-то цветами, у кого-то бурьяном, кто-то оставляет после себя цветущий сад, а кто-то выжженную пустыню. Но иногда на пути встречаются перекрестки. И перед каждым встает выбор. От того, куда ты свернешь, какую дорогу выберешь, зависит всё. Твоя судьба. Судьба твоей крови. Судьба целой страны. Она остановилась напротив него, впилась светло-голубыми глазами в его зелёные. — Перед тобой было две дороги, царевич. Дорога славы и дорога забвения. Ты выбрал вторую. Арианфарн усмехнулся, скрестил руки на груди, открыл рот, чтобы возразить, но она не дала ему вставить ни слова. — Если бы ты защитил мою внучку, Ариан, если бы сказал отцу: «Нет, я не откажусь от неё», твой отец не пошёл бы против тебя. Он боится потерять наследника больше, чем показать слабость. Ты бы женился на Амитис, как хотел. У вас родились бы сын и дочь. Дара и Атосса, как ты и хотел. Ты прожил бы счастливую жизнь, Ариан, полную любви и уважения. Она усмехнулась и посмотрела вдаль. — Ты бы обожал свою дочь. Носил бы её на руках, учил стрелять из лука, дарил бы шпильки из нефрита — только не такие острые. А твой сын… — Её голос дрогнула. — Твой сын стал бы величайшим правителем, которого когда-либо знала эта земля. Он бы расширил империю до краев мира. О нём слагали бы легенды. Его имя запомнили бы на тысячи лет вперёд. Она замолчала. И без того гнетущая тишина стала настолько тяжелой, словно на Арианфарна положили мраморную плиту. — Но ты струсил, — выдохнула она. — Ты решил «защитить» Амитис изгнанием. Отправил прочь, дал денег, похлопал себя по плечу: «Я молодец, я спас её от отца». Ты не спас. Ты убил. И теперь… — она развела руками, — теперь твоей судьбе не позавидуешь. — Это был ее выбор, — неожиданно жестко ответил Арианфарн. Сахира кивнула, отступила на шаг. — Ты прав. Это был ее выбор. Когда я увидела, что нить ее жизни истончилась, то попыталась убедить её не делать этого. Я говорила с ней. Я старалась достучаться до нее. Я верила, что еще что-то можно исправить. — Женщина вздохнула. — Она обещала мне. — Покачала головой. — Перекресток… Когда ты сделал выбор, я увидела ее нить. Я не смогла ее удержать… — Какая же ты ткачиха жизней, если не смогла удержать жизнь собственной внучки? Или кем она там тебе приходится, старуха? Дочерью? Значит, это ты виновата в том, что она умерла! — ухмыльнулся он и… расхохотался. Громко, нервно, с вызовом. Откинул голову назад, так что жилы на шее натянулись. — Ой, не могу! — выдавил он сквозь смех. — Дара и Атосса! Величайший правитель! Ты слышишь себя, старая ведьма? Я — и отец? А твою внучку… — Смех резко оборвался. Лицо Арианфарна исказила злоба: — Я — царевич! Моя дорога идет туда, где власть и золото. А не пустые миражи про «великих правителей», что снятся верблюду под палящим солнцем. Верни меня обратно! — топнул он ногой. — Немедленно! Я приказываю тебе! Сахира снова улыбнулась той отвратительно-нежной улыбкой. Посмотрела на него с интересом. — На самом деле, нашей семье не нужны твои извинения, царевич. Внучку они не вернут. Они были нужны тебе. Так ты смог бы простить себя. — Мне не за что прощать себя! — с вызовом огрызнулся он. — Но ты упрям и глух, как камень под палящим солнцем. Я дала тебе несколько знаков. Я надеялась услышать от тебя хоть что-то. Хоть каплю раскаяния и сожаления. Не для себя. Для тебя. Ты ведь действительно ее любил, хотя и прятал эти чувства глубоко внутри. Но… Все эти месяцы я читала твою душу, пытаясь найти в ней хоть тень вины. Я видела твою любовь, твои страдания. Я знала, как сильно тебя любила Амитис. Она бы была против. Я искала хоть какой-то свет в твоей душе. Но не увидела ни лучика… Я хотела вернуть тебя обратно. Но ты снова избрал другой путь. Теперь слушай. Ты будешь помнить о ней каждый миг до самой смерти. Каждую ночь, когда ляжешь с другой, ты вспомнишь, как пахли её волосы. Каждое утро, когда проснешься, услышишь её шепот. И эти десять золотых будут жечь твою мошну, пока ты не поймёшь: она стоила больше, чем вся твоя империя. Понял? — Что? — перекривился он. — Ты будешь служить женщинам… — Женщина — поле для вспашки, — перебил ее Арианфарн. — Я пахарь, а не раб. Служить бабе? Да я лучше преломлю свой меч, чем склоню голову перед той, кто ниже меня по праву рождения. Я лучше стану жабой, чем подчинюсь! Сахира уважительно кивнула, как будто благодаря за подсказку. — Хм… Если ты хочешь быть жабой… Жабой ты и станешь, царевич. Ты будешь служить женщинам и будешь подчиняться их приказам беспрекословно. Отныне время умрет для тебя, Ариан. Твое имя сотрется с небес. Ты — камень, ты — жаба, ты — пыль, ты — раб, ты — никчемный бес. Таков мой приговор, царевич. — Не много ли ты на себя берешь, ведьма? — зло бросил Арианфарн, обнажая кинжал. Он просто сейчас убьет её и дело с концом. Сахира подняла руку и начала громко читать заклинание. Древние слова были тягучими, как смола, и холодными, как воды подземных рек. Кожу её пальцев окутало серое свечение — не живое и не мертвое, не свет и не тьма. Ничего подобного он не видел прежде. Из этого серого пламени вырвались тонкие пряди и принялись обвивать Арианфарна тугим коконом. Он попытался закричать и не услышал собственного голоса. Рванул, но лишь глубже увяз в липкой паутине заклинания. В последний миг он увидел, как кокон смыкается над его лицом. Вечность седая, где время потоком С пальцев стекает, как жаркий песок! Слово моё станет горьким уроком: Я заклинаю, призвав тёмный рок!

Вижу, душа утонула в гордыне — Древние силы пора пробудить! Будешь не знать ты покоя отныне, Не разорвется проклятия нить!

Фатум накажет за гордость сурово — Вспомнишь не раз ещё десять монет! Круг завершая и падая снова, Ты осознаешь, что выхода нет!

Пахарь спесивый, всю власть забираю, Дух заточаю я в каменный плен! Срок наказания — вечность седая, Так начинается путь перемен!

Память о Ней поместит тебя в клетку, Стражем безвременье ляжет у ног. Силу даруйте мне, мудрые предки, Переступив чрез смертный порог!

Пусть ты познаешь бессмертье без чести, Слово от женщины будет закон! Вместе с хозяйкой пожизненно вместе, Ей отдавая свой вечный поклон!

Вечность седая, где время потоком С пальцев стекает, как жаркий песок! Слово моё станет горьким уроком: Я заклинаю, призвав тёмный рок! Через мгновение на песок упала маленькая каменная лягушка, размером с ноготь на большом пальце. Сахира подняла ее и спрятала в отворот рукава. Она подарит амулет первой пришедшей к ней женщине. Маленький наглый кот должен научиться хорошим манерам.