Он очнулся в сером безвременье совершенно один. Ни стен, ни пола, ни неба — только мутная, зыбкая пустота, в которой он висел, как застывшая в янтаре муха. Сахиры не было. Ни души. Он попытался вскочить. Лязгнуло железо. Тяжёлые кандалы стягивали запястья, сковывали лодыжки, а на шее давил холодный, плотно прилегающий ошейник. Цепи уходили в серую мглу — длинные, бесконечные, тяжелые. Он крутил головой, дергая цепи. Кандалы впивались в кожу, но боли он не замечал. Его накрывала паника. — Сахира! — закричал он. — Сахира! Это шутка? Ты слышишь меня, старая ведьма?! Что ты хочешь? Хочешь унизить меня? Хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени? Что-ты-хочешь-от-меня, тень шайтана?! Тишина. Серая, плотная как вата. Даже голос звучал тихо и вязко. — Сахира!!! Он заорал во всю мощь, раздирая горло, пока хрип не сорвался на свист. Никто не ответил. Тогда он рванул, куда глаза глядят, волоча цепи. Бежать. Надо бежать. И он бежал, цепи с тихим шелестом тянулись за ним. Он бежал так долго, насколько хватило сил. Пока не рухнул лицом в серую пыль песка. Поднялся. Побежал снова. В другую сторону. И снова цепи шуршали, будто преследующие его разъяренные кобры. Он метался из стороны в сторону, как затравленный зверь, кандалы гремели, ошейник душил, а серая муть не менялась. Вокруг всё стояло и не двигалось, словно он не сходил с места. Он заставил себя остановиться. Ему нужно как-то освободиться от оков. Тогда он сможет покинуть это место и найти выход. Он сможет. Он обязательно что-нибудь сейчас придумает. Он не любил принимать облик пустынного кота — свою животную ипостась. Он всегда считал, что обращение в животное унизительно для оборотня крови Ахеменидов. Но пустынный кот меньше по размерам, чем оборотень. Поэтому… Кандалы предательским образом сжались на лапах и шее кота. Он несколько секунд смотрел на лапы, а потом завопил, зарычал, заорал! Сорванным голосом он выл, бился в цепях, царапал ошейник когтями, пытаясь разжать, но железо не поддавалось. Кожа на шее горела, под когтями выступила кровь. Он снова стал оборотнем. — Я — царевич!!! — вопил он в пустоту, не чувствуя, как слезы текут по щекам. — Я сын Великого царя, царя царей, повелителя мира! Вы не имеете права! Я убью вас всех! Слышите?! Всех!!! Найду и убью! Мой отец убьет! Он дернул цепи с такой силой, что плечи хрустнули. Кандалы впились до кости. Боль прокатилась огнем, и он затих на миг — только всхлипывая, часто, по-детски. А потом истерика накрыла снова. Он заметался, упал, пополз, встал, побежал — по кругу, по одному и тому же кругу, пока легкие не отказались дышать, а ноги не подкосились. Он лежал в сером песке, сжимая кулаки, глотая слезы злости и страха. Пустота не отпускала. — Выпустите меня… — прошептал он наконец, уже без крика. — Пожалуйста… Я склоняю перед вами голову. Я готов сделать это при всех. Готов принять позор и повиниться. Выпустите меня отсюда… Но никто не услышал. Безвременье молчало. Это была только первая минута. А впереди его ждала вечность. Когда паника и истерика отступили, он постарался подумать разумно. Он — царевич. Единственный сын своего отца. Отец будет его искать. Они найдут сахиру и обязательно её накажут, а его спасут. Они? Кто они? Кто он? Он — царевич… Его отец — Великий царь… Из-за него погибла Амитис, дочь торговца пряностями. Её бабушка его наказала. Отец найдёт. Его родители уже стары, они не смогут родить еще одного наследника. У отца вся надежда только на него. А если это так, то отец его обязательно найдет и спасет. Слуги видели, куда он зашел и не вышел. Да он сам, лично, отрубит мерзкой ведьме голову! Но если она его освободит, то он, так и быть, помилует ее. Как его зовут? Имя рассыпалось в голове серыми кругами, как камень, брошенный в мутную воду. Он попытался поймать один из кругов — пустота. Ещё один — только эхо. Он знал, что оно было. Он слышал его тысячу раз из уст отца, матери, слуг. Но сейчас в голове плескалась только вязкая серая грязь. Вместо имени — пустота. В сознании — счастливое лицо Амитис. И дрожащие пальцы, сжимающие нефритовую шпильку. Острый конец упирается в грудь, туда, где сердце. А рядом — серый огонь, пожирающий её последние слова. Он не читал их. Он смотрел, как рассыпается пепел. Он помнил каждый её волос, каждый всхлип. Он помнил ее улыбку, блеск глаз. Он чувствовал вкус ее губ на своих губах. Слышал первый стон, заставляющий кожу покрыться мурашками. Её запах касался его носа. Он помнил ее так, словно они только что расстались. А себя — нет. Ни одного дела, ни одной победы, ни одного праздника. Как будто он и не жил никогда. Словно не существовал. Только титул, как клеймо, как тонкая нить, связывающая его с другим миром, и отец как тень. Только вина как ошейник. — Кто я? — спросил он у пустоты. Пустота качнулась и не ответила. — Я — царевич? — неуверенно. Он терял себя. Память была похожа на лепестки жасмина, которые гнал ветер по дорожке в никуда. Потом пространство как-то странно сжалось. Серая муть пошла трещинами и лопнула, будто перегретый сосуд. Он вдруг оказался в другом мире. Там были краски, цвета, светило солнце, его окружали другие оборотни. Пожилая пара пустынных шакалов. И всё это было каких-то нереально огромных размеров. Он закрутил головой, пытаясь понять, где он и что происходит. — Смотри-ка! Сахира не обманула! — всплеснула женщина руками. Ее голос прозвучал как рев слона. — Какая милая пери выскочила из жабы! «Милая пери?» — опешил он и принялся ощупывать свое лицо и тело. Нет, он до сих пор мужчина. А потом вдруг до него дошло! Они говорили про сахиру! Значит, он где-то в Парсагарде! Он так обрадовался, что хотел немедленно приказать этим двоим отнести его… Отнести его… Отнести… Куда? Его память была чиста и безмятежна. Он где-то что-то помнил, но не помнил что. — Так парнишка вроде, — склонился над ним седовласый старик. — Да какая разница! — махнула рукой старуха. — Эй, повелительница или повелитель жаб, а ну-ка исполни наши желания! Служи нам, лягушачья пери! Невидимый ошейник начал пульсировать на шее, совсем слегка нагреваясь. — Пожелай еды! Много еды, как у Великого царя! — подсказал старик. — Да-да, — торопливо кивнула старуха. — Принеси нам еды. Такой же вкусной еды, как у Великого царя! «Великий царь… Великий царь…» — слова кружили в голове. Он что-то забыл. Что-то очень важное. Ему нужно туда. Обязательно нужно туда. Куда? — И так же много! — широко улыбнулся старик. — Где же вам взять столько еды? — искренне удивился он. И с ужасом услышал свой голос — писк комара. Ошейник резко сжался, едва не перерезав ему кожу на горле, кандалы вспыхнули раскаленным железом. Он вскрикнул от боли. За спиной зашуршало что-то непонятное. Он обернулся — крылья. Крылья приподняли его над столом. Он испугался, запаниковал и упал, больно ударившись о доски. — Сахира говорила, что эта лягушачья пери неопытная, — покачала старуха головой. Бережно взяла его в руки и… высоко подкинула. Он несколько раз кувыркнулся в воздухе, а потом рухнул вниз. За мгновение до удара о грязный пол, крылья выровняли его полет. «Крылья! Такие ужасные крылья! Лягушачья пери? Повелитель жаб!» — панически билось в голове. Он опустился на пол. — Красивый, — опять заулыбались старики. — Выполняй! — топнула старуха. — Много еды! Лучше, чем у Великого царя! Ошейник резко сжался, а кандалы стали невыносимо горячими. Крылья на спине быстро заработали, и понесли его куда-то. Он не знал куда. Он вообще ничего не знал. И не понимал. В безвременье память возвращалась. Ну как возвращалась? Если представить ее сосудом, то у него было три черепка, по которым он пытался понять вид кувшина целиком. Он вспомнил, что он царевич, вспомнил встречу с сахирой, гибель Амитис… Он «пятнами» помнил белые колонны дворца, фонтан, цветы вокруг него. Чаще всего он вспоминал, как сидел около фонтана с Амитис, как они смотрели на звезды и говорили обо всем. Он помнил их беседы, помнил, как они спорили, смеялись, обнимались и целовались. Он даже помнил тот самый разговор с отцом, но лицо Великого царя было словно в тени, будто ночью… Он не помнил лица отца, не помнил имени матери. В его памяти хранилось только одно имя. И это была самая изуверская пытка, какую только можно было придумать. В другом мире, в том, где светит солнце, есть запахи, ветер, где оборотни спешат по своим делам, он становился чистым листом бумаги, забывая даже про Амитис. Просто раб амулета без прошлого и всё. Поначалу он сопротивлялся, но… Если его звали, он должен был явиться и исполнять. Он должен служить, быть покорным, иначе ошейник его задушит, а кандалы сожгут руки и ноги. Иногда он бунтовал. Он сопротивлялся до последнего вздоха. Пару раз жизнь даже покидала его тело с ужасными серебристыми крылышками. Но… Через несколько секунд он снова начинал дышать. Он не мог убить себя ни здесь, ни там. Он был бессмертен, пусть все демоны мира разорвут сахиру на куски! Он мог сломать руку или ногу, он мог свернуть себе шею, он мог упасть с обрыва, через несколько секунд тело снова было целым и невредимым. Он орал, бился, сопротивлялся до изнеможения. Всё это лишало его сил, но не лишало жизни и не снимало проклятия. Когда женщина отдавала ему приказ, тело двигалось само, без его воли. На колени — значит, на колени. Пить воду из лужи — значит, пить. — Подойди, — бросила очередная молодая госпожа, не глядя на него. Его ноги сделали шаг. Потом второй. Каждый шаг давался через «не могу» — мышцы дрожали, суставы ныли, но он шел. В груди клокотала такая ярость, какой он никогда не знал. Но откуда? Он — раб амулета, раб своей госпожи. И только в груди испуганной птицей билось единственное слово «нет», разрывающее его изнутри. — Опустись на колени. Он рухнул. Больно ударился коленями о плиты. Глаза защипало от унижения. — Теперь поцелуй подол моего платья. «Нет!» — Хорошая лягушка. Ты будешь мне служить и выполнять все мои приказы. «Нет!» — Помассируй мне ноги. Я устала. У него было много хозяек. Он помнил имя каждой, он мог каждую узнать по голосу с закрытыми глазами. Это было странно, но чаще всего хозяйки обращались с ним плохо или даже жестоко, словно амулет специально притягивал к нему злых женщин. Одни били и морили голодом, заставляя выпрашивать крошки со стола. Кто-то хвалился диковинкой, заставляя его в образе пери танцевать перед другими оборотнями. Другие заставляли петь, а когда фальшивил, били по губам. Он помнил каждую. Имена, лица, запахи их духов, цвет платьев, форму браслетов. Сколько их было? Десять? Двадцать? Сто? Они сменялись и сменялись. Кто-то исчезал из его жизни быстрее, с кем-то он задерживался дольше (не по своей воле, конечно). Он сбился со счёта после того, как одна старуха в Ширазе приказала ему три дня таскать воду из местной сточной канавы в другую на соседней улице. Иногда хозяйки теряли амулет. Несколько раз ему удавалось затеряться с амулетом самому. Амулет падал на дно колодцев, срывался с ремешка в реке, выпадал из рук и из карманов по невнимательности и закатывался в щели. Но это никак ему не помогало. Вскоре появлялась новая госпожа. Он не знал, сколько прошло дней, лет, столетий, в нем словно сломались внутренние часы. Он не чувствовал времени. Зато память стала его проклятием — она цепко держала всё, что с ним делали, но не могла удержать одного единственного имени. Почему это было так важно для него? Он не знал. Но внутри, под слоем унижений, что-то не сгорало. Не смирение, нет, холодный рассудок всё еще искал способы вырваться из оков амулета. «Если не можешь разорвать проклятие, — думал он, глядя в серое пространство над головой, которое он называл небом, когда находился в безвременье, — стань мудрее. Заставь кого-то пожелать сорвать с тебя оковы и отпустить». Он заметил: амулет беспрекословно реагирует на слово «повелеваю». Он не различает приказы — любой приказ хозяйки был абсолютным. Но если хозяйка сама пожелает ограничить свою власть? Амулет не умеет читать мысли. Только слова. Идея пришла не сразу. Он вынашивал её годами, притворяясь послушным, выжидая момент, когда попадется та самая женщина — не слишком умная, но достаточно жалостливая, чтобы отпустить его. Ею оказалась Фатима, дочь торговца медной посудой из Исфахана. Молодая, глупая и очень заботливая. Она никогда не била его, сшила ему одежду, сытно кормила, почти не заставляла работать. Единственное, что ему нужно было делать — это развлекать ее, говорить с ней, обсуждать подружек и возможных женихов. Он старался изо всех сил, ожидая, когда же она привяжется к нему настолько, что будет готова расстаться навсегда. И однажды он «заболел». Дня три он лежал в специально обустроенном для него углу, сжимаясь в комок, постанывая, отказываясь от еды. Его щеки были бледны, взгляд туманен, а крылышки померкли. Фатима суетилась вокруг, поила его отварами, укрывала шалью. Амулет не реагировал на болезнь — он был рабом, а не Великим царём, ему разрешалось хворать. — Что с тобой? — спросила она жалобно на четвертый вечер, вытирая пот с его лба. Он открыл глаза — мутные, с красными прожилками (он натер их луком, украденным из кухни). — Амулет… — прошептал он, хватая ртом воздух. — Он слишком сильный. Он высасывает из меня жизнь. Ещё немного — и я рассыплюсь в пыль. Прости, Фатима, ты была моей самой лучшей хозяйкой. Я никогда тебя не забуду. Фатима побледнела. Она не хотела, чтобы бедняжка умер. — Что сделать? Как тебе помочь? — Я не могу тебе ответить. Это запрещено. — Но если ты не скажешь, то умрешь. — Такова моя судьба, — тяжко вздохнул он, закатил глаза и мелко задрожал. Всю ночь Фатима пыталась узнать, как можно спасти несчастного пери. И уже на последнем издыхании он рассказал, что в ее власти освободить его. Фатима, хоть и была глупой, но явно не до такой степени, чтобы совершать столь опрометчивый поступок. Поэтому она сказала, что освободит его, но после того, как будет исполнено три ее заветных желания, а потом она хотела бы, чтобы пери остался жить с ней, ведь им так хорошо. Он кивнул. Три желания он уж как-нибудь исполнит. Желания были предсказуемыми и весьма скучными — сундук золота, богатый муж из знатных, и чтобы подруга-разлучница утонула в луже. Фатима нашла это очень забавным. Ему было всё равно. В луже так в луже. Фатима слово сдержала. Отпустила. Вот только это ничего не дало. Он как был рабом амулета, так им и остался. Зато он понял, как заставить оборотней тщательнее подходить к выбору желаний. Это лишало их возможности издеваться над ним. Когда у тебя есть всего лишь три желания, то вряд ли ты потратишь их на массаж ног или танцы для гостей. Нееет, ты потратишь их на что-то действительно важное. Так он хитростью лишил оборотней абсолютной власти над собой через амулет. Его больше никто не мог унизить, избить или еще что похуже! Это была его первая маленькая победа. Да, оковы не падали, зато из раба он превратился в того, кто может диктовать условия. Главное, заранее всё обговорить — три желания и прощай, дорогая подруга, был не рад с тобой познакомиться. Если новая хозяйка соглашалась (а они все соглашались, уж он-то знал, как это правильно преподнести), то всё заканчивалось очень быстро и удачно для всех. Женщина получала, что хотела, а он очень быстро избавлялся от её общества, возвращаясь в безвременье. Теперь он знал, как можно хотя бы немного обмануть амулет и получить каплю свободы. Но однажды он попал в руки одной барышни, рядом с которой сам решил задержаться. А дело было так…