Безвременье, в котором его заточила сахира, не было адом. Ад слишком ярок. Это место он назвал бы «после». Пыльная серая пленка на зеркале, в которое никто не смотрит. Из него не было выхода. Потому что выхода из нигде не бывает. Он хорошо изучил свою тюрьму. У него для этого было очень много времени. Здесь не было верха и низа. Было только «везде». Свет сочился отовсюду. Рассеянный, бледный, без источника. Он был везде и нигде, как память о солнце, которую мозг отказывался стирать. От этого света не спасали веки. Он проходил сквозь них, оставляя под веками серую пульсацию. Земля под ногами постоянно двигалась, словно болотный зыбун. Медленно, вязко, как патока. Стоило сделать шаг, и песок начинал затягивать ступню, обволакивать щиколотку, ласково и безнадежно. Песок помнил всё, что в него упало. Помнил слезы, которые не успели долететь до земли и рассыпались серой крупой. Тишина здесь не была полной. Она гудела. На самой низкой ноте, которую он слышал не ухом, а позвоночником. Хотя… Может быть, ему это просто казалось… Хуже всего было забыть себя здесь. Но здесь забывалось всё. Имена, даты, обещания. Оставалось только ощущение «я есть». Без прошлого. Без будущего. Без секундной стрелки, которая так и не дрогнула. Он научился здесь жить. Вернее, не жить — существовать, растворяться, не делать резких движений. Он перестал бороться с песком, и песок принял его за своего. Даже цепи уже не гремели так отчаянно. Теперь песочная пыль не облепляла легкие так жадно. Она лишь ласково скрипела на зубах, узнавая пленника. Он понял главное: в безвременье нельзя искать выход. Нужно стать частью серой пленки, замереть, как замирает стрелка часов, и тогда боль уходит. Остается только ровный, бесконечный гул. Иногда ему начинало казаться, что он всегда жил здесь. Что та, прежняя жизнь с именами и датами, — лишь мираж, который пыль вытравила из головы за ненадобностью. Он больше не ждал. Не помнил. Он просто был — как песок, как свет без источника, как звук того, как ничего не происходит. И в этом было странное, тягучее спокойствие. Спокойствие камня на дне. Но даже безвременье не могло стереть его память об Амитис. Он говорил с ней, рассказывал что-то, о чем тут же забывал. Она стала его молчаливым невидимым другом в этой серой пустоте. Он проживал с ней жизнь за жизнью, притворяясь, что она просто куда-то вышла и скоро вернется, а ему еще нужно столько рассказать ей, стольким поделиться, столько обсудить. Может быть, она снова помогает родителями в лавке, пока он занят. Он — царевич. У него тоже могут быть дела. Дела? Какие дела? Он очень плохо помнил другой мир, в котором иногда бывал. Точнее, тот мир превращался в дымку на краю сознания — он знал, что там он куда-то шёл, что-то делал, но не помнил, что именно. Обрывки. Тени теней. И он никак не мог решить, нравилось ли ему то место, скрытое от него, существующего здесь, или нет. Эмоции стали рассеянными, как этот свет. Они не били изнутри, не жгли и не радовали. Они просто были — где-то далеко, за слоем серой пыли. Иногда ему казалось, что он чувствует грусть, но, приглядевшись к себе, понимал — это не грусть. Это песок скрипит на зубах. Он знал, что когда амулет собирался призвать его к новой госпоже, небо над головой начинало бурлить. Он видел, как серые облака клубятся на сером небе, словно там наверху дует ураганный ветер. Потом он закрывал глаза, позволяя небу поглотить себя и выплюнуть в другом мире. В том мире, цветном и ярком, где было много запахов, шума, голосов, суеты, он забывал про безвременье, но подсознательно стремился вернуться в свою тишину. Там он был один. Наверное. Здесь становился рабом. И это ему не нравилось. Он не смирился. Он научился с этим жить и противостоять. Этот раз ничем не отличался от тысяч таких же. Новая госпожа с интересом крутила старый полустертый амулет, терла его пальцем, словно пытаясь разобрать, что за животное на нем изображено. Было позднее утро — солнце еще не достигло зенита. Дул освежающий ветер, пахнущий солью и водорослями. Пальмовая роща тянулась так далеко, докуда хватало взгляда. Чуть дальше ходили оборотни, шумели, играла музыка. Там кипела жизнь. Здесь было тише. До того как амулет попал к ней в руки, она любовалась морской синевой, слушала шум прибоя и крики чаек и задумчиво просеивала песок через пальцы, в какой-то момент добравшись до амулета. Он помнил, как спрятался от одной из хозяек под скорлупой начинающего прорастать кокоса. И вот теперь крошечный кокос превратился в старую пальму, и ее корни выкинули спрятанный под ними амулет на поверхность. К новой хозяйке. Он окинул её оценивающим взглядом. Одета ужасно — укороченный халат цвета выгоревшей охры, сделанный из козьей шерсти, под ним короткая кольчужная туника, черная куфия лежит на плечах. Сразу видно, беднячка. Внешность обычная — уши с разведенными в разные стороны кисточками говорили о том, что она пустынная рысь-каракал. Глаза большие, миндалевидные, янтарно-золотого оттенка, со зрачками, которые на ярком свету сжимаются в вертикальные щелочки. Кожа смуглая, но не от природы, скорее всего, это загар. Черты лица острые, скульптурные, как вырезанные ветром из песчаника. Скулы высокие, подбородок упрямый, но с мягкой округлостью. Волосы длинные и густые. Они собраны на макушке в высокий хвост и закручены в пучок, который скреплен несколькими металлическими шпильками. И только дурень может решить, что шпильки — это для украшения. Сама вся сухая, поджарая, мускулистая. Узкие плечи и осиная талия. Хрупкая. Но упаси вас боги думать, что перед вами нежная и ранимая барышня. Нет. Меч на поясе, закрепленные особым образом метательные ножи на голенищах и предплечьях, очень четко говорили, что это воительница. Скорее всего, кочевница, они часто служат наемниками. Значит, глупа безмерно. Это очень хорошо. Он «провалился» в её сознание. В память. Он хотел увидеть её прошлое. Хмыкнул, когда пошли первые картинки — караваны, битвы, сопровождение богатых вельмож. Точно наемница. Он сделает ее легко и просто, даже напрягаться не нужно. Все наемники алчные. «Ну, конечно, — подумал он с кислым удовлетворением. — Вся в шрамах, грязи и дешевом вине. Такие обычно загадывают месть, власть или воскрешение того, кого сами и прикончили по пьяни. Скука». Он очень быстро «пролистал» её память, как дрянной свиток, не погружаясь слишком глубоко, просто, чтобы иметь общее, так сказать, представление о слабостях этой нищей кочевницы. Вот она вступает в схватку в подворотне, вот пьёт с каким-то оборванцами, вот плачет в одиночестве у костра, но быстро вытирает слёзы — привыкла, что никто не пожалеет. Чаще всего она представлялась мужским именем и постоянно ходила в мужских одеждах. Повадки тоже какие-то мужские. Она словно пряталась от всех, как будто не хотела быть собой, жила в другой иллюзии, лишь иногда позволяя себе пролить несколько слезинок в одиночестве, быстро стирая их, стыдясь своей слабости. «Ни одной светлой минуты, — отметил он. — Ни любви, ни глупой надежды. Одна серая пыль. Скучнее некуда». Он «вышел» из её головы, брезгливо стряхивая с себя чужие воспоминания. Да, он разделается с ней быстро. Даже устать не успеет. У таких обычно желаний мало, и все они одинаково тупые. Он зевнул, словно его только что разбудили, и быстро затараторил, чтобы не дать ей возможности подумать и прийти в себя от счастья. — Ну, давай, — произнес он вслух, и голос прозвучал как скрип камня о камень. — Загадывай. Только побыстрее. У меня там песок остывает. Она вздрогнула. Обернулась. Поискала глазами того, кому мог принадлежать голос. Он решил ей не показываться. Так будет эффектнее. — Я в твоей голове, — подсказал он. — Давай решим быстро все твои проблемы и разойдемся с миром. У тебя есть три желания. Раз. Два. Три. И ни одним желанием больше. Быстренько, хоп-хоп, и ты радостно бежишь спать на золоте под боком крепкого оборотня в собственном дворце, полном слуг, а я отваливаю в свое никуда. Не затягивай. Что ты хочешь? Она опять закрутила головой. — Золота? О, я дам тебе много золота! Пары сундуков хватит? Отличное золото! На него ты сможешь построить целый город и назвать себя его правительницей. Он наконец-то позволил наемнице увидеть себя, появившись на песке в нескольких шагах от нее. Она удивленно округлила глаза. — Дальше. Ты одинока, я видел, как ты лила слезы буквально пару дней назад. Тебе нужен хороший крепкий оборотень! Ну там для защиты, заботы, плотских утех… — Он посмотрел на нее внимательно, снова «провалившись» в память, и обнаружил, что с плотскими утехами у наемницы очень и очень грустно. Решил надавить на это, а то в таком возрасте и быть без плотских утех как-то стыдно. Он бы даже сказал — непозволительно. Она и так взрослая, не красавица, грубая воительница, а тут еще это. — Плотские утехи — это здорово! Я найду тебе оборотня, рядом с которым ты почувствуешь себя королевой! Что тебе еще нужно? Она промолчала. Губы изогнулись в скептической улыбке. Взгляд стал внимательным и настороженным. — Золото и оборотень, вот с таким… Эм… Ммм… хозяйством. — Он сделал рукой весьма говорящий жест. — Соглашайся быстрее. Сегодня тебя уже никто так не порадует. Это твой шанс. Не упусти его. К вечеру твоя жизнь кардинально изменится. Давай, торопись. Думай быстрее. Раз — много золото. Два — хороший оборотень. Три — власть. Да что тут думать? Я уже за тебя всё придумал. Наемница покачала головой, продолжая улыбаться. — Хм… — задумался он, поднеся руку к подбородку. Еще раз «провалился» в память, пытаясь найти там хоть одно действительно травмирующее событие. У нее не было ничего, чего бы она хотела очень страстно, и что он мог бы использовать в своих интересах. Хотя… Погодите-ка, погодите… Он видел ее глазами пожилого оборотня, который бросался на нее, пытался убить. Он был очень свиреп, а она не отвечала ему, лишь блокировала и его магию, и его удары. — Твой отец… — пробормотал он. — Хм… Как интересно… Наемница выгнула бровь. Вместо легкой насмешливой улыбки, губа чуть приподнялась, обнажая острый клык. — О! Я знаю, что тебе понравится! Я могу убить его ради тебя, и сделать так, чтобы ты заняла свое место, которое по праву принадлежит тебе. Он ведь убил твою мать? Он изгнал тебя из племени, поэтому ты скитаешься? Я отомщу ему за нее и за тебя. Я верну тебе место в совете старейшин. Ты станешь первой в своем племени. — От этого предложения она не сможет отказаться. — Ты — дух этого амулета? — спросила она, наконец-то, словно только что обрела способность говорить. Голос был красивым, бархатным. Без трепета. Просто факт. — Я — усталость, — с раздражением поправил он. — Давай, перечисляй. Три желания. И постарайся, чтобы они не включали бессмертие, воскрешение или «мир во всём мире». Я не чаша для милостыни, не амбар щедрот и не жертвенник бедным. Три желания — и мы останемся в памяти друг друга приятным воспоминанием. Она улыбнулась чуть шире. — А если я захочу тебя прикончить? — усмехнулась, наклоняясь к нему ближе. Он на мгновение замер. Потом его маленькая фигурка с крылышками дернулась в чем-то, отдаленно похожем на смех. — Тогда, барышня с кисточками, тебе придется найти способ убить того, кто уже мертв. Удачи. Мои пески будут скучать по твоему упрямству. Они вообще по таким глупым барышням скучают. Она смотрела на него, улыбалась и молчала. — Давай уже, — нетерпеливо махнул он рукой. — Итак, первое желание — вернуться в свое племя с победой и занять место старейшины. Ведь именно этому тебя учил отец? Ты должна была занять его место? — Он развел руки, чтобы хлопнуть. — Нет! Стой! Это твое желание! — остановила она его, очень аккуратно схватив двумя пальцами за крошечную ручку. Он высвободился, внутренне подивившись, что не заметил этого движения. Так-то он до себя никому не позволял дотрагиваться. — Это твое желание! — обидчиво выпятил он нижнюю губу. — Я вижу, ты жаждешь мести. — Нет, — качнула она головой. И он увидел — это правда. — Золота? Оборотня? Что? Хочешь, я принесу тебе еды, которой ты никогда не ела? — Нет, — усмехнулась она. — У тебя что, вообще нет фантазии? — переплел он руки на груди. — Ну, хорошо, давай я тебе подскажу. Ткани? Лучший шелк? Специи? О! А может ты хочешь стать женой Великого царя? Отличный выбор! Соглашайся. Это лучшее предложение сегодняшнего дня. Другого не будет, имей в виду. Она закатила глаза и причмокнула. Что же? Что? Где же её слабое место? — Ааа! — громко и с вожделением застонал он. — Какой же я дурак! Ну, конечно! Какие ткани? Какие шелка? О чем я вообще? Еще бы платье тебе предложил! — рассмеялся. — Слава! Самое сладкое слово для такого прекрасного воина, как ты, — это слава! Ты — генерал! Не какая-то там мелкая бедная наемница, а настоящий генерал! В блестящих доспехах и на мощном жеребце! Ты хочешь вести армию в бой! Ура! Э-ге-гей! Гоп-гоп! Парни, вперед! — Я — генерал? — хмыкнула она и посмотрела на него как на безумного. Он смутился. Сумасшедшая какая-то. Ни одной амбициозной мечты. Уж не хочет ли она стать лучшей вышивальщицей или швеей? Она снова взглянула на него как-то странно. Потом ее руку окутало голубовато-белое свечение, переливчатое, очень красивое. — Ты же можешь пару минут постоять и не мельтешить перед глазами? — спросила она, с любопытством глядя куда-то поверх его головы. — Только я предупреждаю… — быстро проговорил он. — И помолчи, — произнесла тихо. — …я древний дух! Я… — Просто заткнись сейчас, — чуть рыкнула она. Ее магия коснулась его очень нежно и аккуратно. Это было как прикосновение матери к новорожденному. Свечение бережно окутало его с ног до головы. И вдруг резко пропало. Наемница сначала удивилась, потом нахмурилась. — На тебе сильное проклятие, — произнесла она тихо. Он нервно дернул плечами и скривился. — Удивила так удивила, — фыркнул. — Я могу попробовать снять его. Ему показалось, что он ослышался. Он замер и вопросительно посмотрел на нее. Не ослышался. Она не врет. Она действительно почему-то решила помочь ему. С какой стати столько чести? — Что? — переспросил чужим, севшим голосом. — Я могу попробовать снять его, — повторила она спокойно. Даже равнодушно. — Я три года жила у сахиры и училась магии. Я отличаю магию пустынных ведьм от другой магии. Тебя заколдовала очень сильная пустынная ведьма, но я понимаю это проклятие и могу попробовать его отменить. Я не обещаю. Но я попробую. Если ты разрешишь. Он смотрел на нее широко открытыми глазами. Никто и никогда не предлагал ему такого. Все только загадывали желания, но ни разу не спросили, а есть ли желание у него. — Ты… Ты не можешь, — выдавил он. Губы онемели. Язык стал ватным. — Никто не может. Это проклятие старше твоей… Твоей жалкой кочевой крови! Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони. В груди что-то щелкнуло. Сердце вдруг начало стучать так, словно хотело пробить грудную клетку и вырваться наружу. Оно колотилось где-то в горле, в висках, в зубах. Каждый удар отдавался искрами под веками. В ушах зашумело. Тело тряхнуло. От плеч до кончиков пальцев по сосудам вдруг закололи тысячей игл. Пальцы задрожали. Мелко, противно, предательски. Он спрятал руки за спину, но дрожь пошла выше — по предплечьям, по локтям, добралась до ключиц. — Ты издеваешься, да? — голос сорвался на хрип с присвистом. — Хочешь посмотреть, как древний дух будет ползать перед тобой на коленях и умолять? Ее взгляд стал удивленным. Он хотел усмехнуться, но вместо усмешки нижняя губа предательски задрожала. Он закусил её. Больно, до солёного привкуса. И понял, что не контролирует собственное тело. Оно жило своей жизнью. Где-то под ребрами разрастался горячий ком, он поднимался всё выше, душил, мешал дышать. — Я так этого хочу, — прошептал он едва слышно. И голос словно разбился на тысячу осколков. — Ты понимаешь? Я так хочу это услышать ещё раз. Сказать «да». Поверить… Но ты издеваешься надо мной, да? Ты всего лишь издеваешься! — закричал с ненавистью. Его глаза увлажнились. Слезы быстро-быстро побежали по щекам, оставляя несколько влажных дорожек. Он резко их вытер и прохрипел: — Если ты врёшь… Если у тебя ничего не получится… Я… Я… Не надо. Я боюсь. Вдруг у тебя ничего не получится. Пожалуйста. Не надо так со мной. Я не выдержу. Он зажмурился и заткнул уши. Она аккуратно пальчиками развела его руки. — Ты закончил? — спросила спокойно. В голосе не было издевки. И жалости тоже. Только уверенное спокойствие оборотня, который ни раз видел мужские слёзы и знает, что сейчас главное — не подлить масла в огонь сочувствием, соболезнованием и участием. Он вздрогнул всем телом, как от пощёчины. Колени подогнулись на долю секунды. Он удержался, но еле-еле. — Я попробую, — сказала она снова. — Ты прав, твое проклятие очень сильное и древнее. В моей крови нет настолько древней магии. Но мы должны попытаться. — А если не получится? — робко спросил он. — Если ты не сможешь? — Значит, попробуем еще раз. Если и тогда не получится, мы найдем другой способ или того, кто сможет. Мы будем искать способы столько, сколько нужно. Мы будем пытаться сегодня, завтра, послезавтра и через год, если к тому времени не снимем заклятие. Мы будем искать ведьм, которые бы могли тебе помочь. Мы не сдадимся. Мы найдем способ его снять, сколько бы времени нам не понадобилось для этого. Как-то же тебя можно отцепить от этого амулета. Надо только понять, как. — Лучше, конечно, сегодня, — пробормотал он торопливо. — Что ты хочешь взамен? — вскинул голову и посмотрел ей в глаза. Ничего бесплатно не бывает. Всё имеет свою цену. И он хочет узнать её прямо сейчас! — Ничего, — пожала она плечами. Она не врала, но он не верил. — Золото? Молодость? Хочешь, я сделаю тебя самой красивой? Все оборотни будут падать к твоим ногами? Хочешь, я подарю тебе украшения, краше украшений самой богатой царицы в мире? Что ты хочешь за мою свободу? Назови свою цену. Я дам тебе всё! — Успокойся, — улыбнулась она. — Я просто хочу тебе помочь. Негоже благородному барханному коту крыльями махать, как какой-то глупой стрекозе. Судя по твоей одежде, ты очень давно этим занят. Мне кажется, ты уже отработал то, что сделал в прошлом. Теперь нам надо понять, как помочь тебе. Кстати, если ты знаешь, как тебя спасти… — Неужели ты думаешь, что, если бы я это знал, мы бы с тобой встретились? — огрызнулся он раздраженно. Потом опомнился и залепетал: — Прости… Я просто… — запнулся. — Просто тебе страшно. Я понимаю. — Она по-доброму улыбнулась ему. Внутри всё кипело. Надежда — горячая, ядовитая, она жгла изнутри хуже любой магии. И рядом с ней — такой же жгучий, дикий страх. Они бились в его груди, как два зверя, и он чувствовал каждый их удар когтями по рёбрам. Он хотел этого. Великие боги, как он хотел стать свободным! Так сильно, что темнело в глазах. Так сильно, что воздух в лёгких превращался в жидкое стекло. И одновременно боялся так, что кровь сворачивалась в жилах. Он поднял руку, прося ее дать ему время успокоиться. Обошел вокруг нее несколько раз. Потом быстро задышал. Вдохнул. Замер. Выдохнул. И посмотрел на нее решительно. — Я готов. Что бы ни случилось, но мы хотя бы попробуем. Я готов к любому исходу. Если тебе нужно принудить амулет сделать то, что тебе нужно, просто скажи: «Повелеваю!». Не «приказываю», не «я хочу», не что-то другое. Повелеваю. И он не сможет противиться твоему приказу. — Не волнуйся. Я снимала проклятия. На мне самой проклятие. Когда-то одна сахира прокляла моего отца и весь наш род за убийство ребенка. Я тоже мечтаю его снять. Понимаю тебя. Если не получится, мы еще что-нибудь придумаем, найдем того, кто сможет. Главное, не отчаивайся. Он кивнул и доверчиво посмотрел на нее. Она протянула руку к его груди. Коснулась кончиком пальца. Он зажмурился. И сквозь сомкнутые веки увидел, как полыхнуло алое — это молния ударила прямо в темя и рассыпалась искрами по позвоночнику, до самого копчика. — Только не больно, — прошептал он. — Только не больно, пожалуйста… Он врал. Он был готов терпеть любую боль. Лишь бы это не оказалось пустотой.