Ее магия была очень сильной. Она обрушилась на него, словно полноводный водопад — магическая вода хлестала по макушке, питая тело живительной влагой, смывая пыль и грязь, наполняя тело жизнью. Он готовился к удару — к иглам, к огню, к тому, что проклятие взвоет и задергается под кожей. Но волшебная вода дарила облегчение, мягко окутывая его тело плотной магической пеной. Его телу вдруг стало так легко и свободно. Пальцы перестали дрожать. Плечи опустились. Грудную клетку, сжатую обручем паники, вдруг отпустило, медленно, позвонок за позвонком. Тепло потекло сверху вниз, смывая черноту чужой магии. По ключице, по шее, за ухо. Потом вниз — по ребрам, животу, рассыпалось горячими мурашками по бедру. Это было не больно. Скорее, приятно. Свечение окутало его с ног до головы. Оно стало золотистым, но не ярким. Он почувствовал, как под кожей зашевелились нити. Тысячи серых нитей — это проклятие. Оно сжимало его внутренности, вилось вокруг позвоночника, прорастало сквозь лёгкие. И сейчас эти нити… расслаблялись. Одна за другой. С тихим хрустом, похожим на треск ломающегося льда. Он всхлипнул. Тихо, сам от себя не ожидая. Не от боли. От неожиданности. Глаза защипало — в них больше не было песка. В них было что-то влажное и живое. А потом свечение резко пропало. Как будто одеяло сорвали с замерзшего. Холод ударил сразу — грубый, чужой. Нити, которые только начали распускаться, дернулись обратно, сжались, сдавили ребра с новой силой. Он ахнул, схватился за грудь. — Нет, — прошептал он. — Нет-нет-нет! Верни… Верни обратно! — закричал с отчаянием. Тёплая волна ушла. Всё ушло. На её месте осталась тоска — такая острая, что он согнулся пополам, будто его ударили под дых. Мурашки, только что теплые и ласковые, превратились в колючий холод. Она вздрогнула и нахмурилась. Убрала руку. А он стоял, трясясь мелкой дрожью, и сжимал пальцами пустоту там, где только что было тепло. — Почему… — выдавил он сипло. — Почему ты остановилась? В голосе не было злости. Была только паника. И мольба: «Вернись. Дотронься ещё. Я разрешаю. Я прошу. Я умоляю». — Я не останавливалась. Проклятие поддалось. А потом меня словно разрубили пополам и сожгли изнутри. Оно сильнее, чем я думала. И оно наложено на тебя не сахирой. Это совсем другая магия. Она такая же сильная, как магия Ифрита, демона, владеющего магией огня. Он посмотрел на свои руки — кандалы. Они были на месте. Ошейник всё так же сдавливал горло. Он безвольно упал не колени и закрыл лицо руками. Она осторожно закрыла его ладонями, приподняв с земли и поднеся к груди. Он плакал горько, по-детски, взахлеб. Плечи ходили ходуном, спина сгорбилась, из груди вырывались мокрые, рваные звуки, похожие на скулеж. Слезы текли сквозь пальцы, смешиваясь с песком, оставляя на щеках серые дорожки. Он не вытирал их. Не мог. Обида душила сильнее ошейника. Тысячу лет он терпел, нес это проклятие, не жаловался, не просил — и вот, когда кто-то на секунду протянул руку… её отняли. Не потому, что она злая. Просто не смогла. Просто он бессилен. И это осознание рухнуло на него всей тяжестью, раздавило, превратило древнего духа в крошечный дрожащий комочек в пыльных ладонях каракала. — Мы справимся, слышишь? — шептала она. — Я придумаю, как снять заклятие. Каждый замок имеет ключ. Мы найдем твой ключ. Найдем во что бы то ни стало. Ты снова будешь тем самым котом, слышишь? Ты, главное, не сдавайся. Я же вижу, что ты не сдался, что ты смог приспособиться, смог повернуть всё в свою пользу. Ты не сдавайся. А я… Я обязательно придумаю, как тебя освободить. А он всё плакал — вжимаясь лицом в её руки, судорожно хватая воздух ртом, мокрый, чужой самому себе. И впервые за тысячу лет не было никакого цинизма. Остался только испуганный мальчик, которого заперли в серой пустоте и забыли ключ. Солнце погрузилось в воду, и на оазис опустилась ночь. Она так и сидела под пальмой, держа в одной ладони уснувшего маленького оборотня-духа, а в другой прикрывая его от ветра и чужих взглядов. Она купила у проходящего мимо торговца немного халвы и фиников, справедливо рассудив, что если этот пустынный кот откуда-то из ее краев, то он обязательно должен любить финики и халву. Да даже если и не из ее краев. Все любят финики и халву. Вряд ли бедняга станет исключением. Проснулся он так же резко, как и заснул — вздрогнул и открыл глаза. Она протянула ему финик, и это выглядело почти комично: он мог грызть эту ягоду дней десять, и ей бы ещё осталось. — Ты можешь стать побольше? — спросила она. — Принять тот вид, который тебе принадлежит? Или и в этом тебе отказано? Он покачал головой, слетел с её рук и опустился в паре метров. Превратился в юношу. Крылья повисли за спиной полупрозрачным плащом. Он стоял перед ней в странных, но богатых одеждах. Тёмно-синий шёлковый кафтан с длинными полами был подпоясан широким узорчатым поясом, на котором крепились ножны с мечом и кинжалом. Рукава, собранные лучеобразными складками, свисали так широко, что в каждый мог поместиться ещё один оборотень. На ногах — мягкая кожаная обувь отличной выделки. Такая стоила дорого даже сейчас, и позволить себе ее мог не каждый. Ему было лет шестнадцать, может чуть больше. Он как будто только что перестал быть мальчишкой, но до мужчины ещё не дорос. Лицо с плавными линиями, без той жёсткой, угловатой грубости, которая появляется позже. Кожа гладкая, тонкая. На подбородке и щеках ни одного щетинистого волоска. Глаза огромные, ярко-зелёные, с вертикальными зрачками. Они смотрели из-под пепельно-русых волос с прищуром старого хищника. И это очень контрастировало с его юной внешностью. Широкие уши нервно дёргались, ловя звуки вокруг. Сам он был невысок, но крепок, с той отточенной фигурой оборотня, который привык держать себя в форме. На ключицах и запястьях кожу иссекали едва заметные серебристые полосы — следы въевшейся магии. Пальцы длинные, с тёмными, чуть загнутыми когтями. Он смотрел на нее сверху вниз, хотя был почти одного с ней роста. И в этом взгляде читался упрямый мальчишеский вызов — словно он уже отвечал на ещё не высказанную насмешку. Она не ошиблась: перед ней действительно стоял отпрыск знатного рода, сильно разозливший древнюю ведьму, жестоко наказанный, но не сломленный. В нём ещё бурлила та самая подростковая энергия, за что его, скорее всего, ненавидели все вокруг. Да, он огрызался со старшим не со зла, а чтобы проверить границы дозволенного. Наверняка, спорил с отцом до хрипоты. Срывался на слуг, потому что скучно. Такие, как он, дети богатых вельмож, верят, что мир принадлежит им и крутится исключительно вокруг них. Их упрямство граничит с тупостью, а отвага — с безумством. Она не удивилась наказанию. Скорее всего, парня настолько сильно занесло, что ему потребовалось ведро холодной воды на голову, чтобы прийти в себя. Она снова протянула ему горсть фиников и халвы. — Надеюсь, это поднимет тебе настроение, — улыбнулась. — Как тебя зовут? Откуда ты? Он одарил ее кислой улыбкой, но угощение взял. — У меня нет имени, — сказал немного хрипло сорванным голосом, садясь рядом с ней и делясь финиками. Голос уже сломался, огрубел. — Точнее оно было раньше. А теперь нет. Я не помню его. Ни там, ни тут. У меня всё отняли. Я помню каждую свою госпожу, словно я видел её вчера, но я ничего не помню о себе. — Почему? Он пожал плечами. — Я не помню. — Странное наказание. Ты, видимо, очень достал ту ведьму, если она настолько сильно тебя заколдовала. Хотя… Если подумать… Давай рассуждать. Встанем на место ведьмы и примерим на себя ее платье. Понимаешь, как говорила моя сахира, чаще всего заклинание — это не цепь. Это зеркало. Нужно понять, что оно тебе показывает. Что если, ты был превращен в духа не для того, чтобы страдать, а для того, чтобы наконец услышать то, чего не слышал в золотом тронном зале. Возможно… Я говорю, возможно. Я не знаю, кто ты на самом деле. Возможно, когда ты был оборотнем, то требовал, чтобы мир подчинялся тебе. Теперь у тебя безграничная власть, ты можешь почти всё, но ты заперт в клетку амулета. Я думаю, что это наказание не месть, а исцеление. Оно болит, потому что ломает старые кости твоей гордости. Оно душит, потому что учит дышать по-новому. Но если ты будешь биться лбом о границы своей темницы, проклиная судьбу, то так и останешься котом, которого запечатали в амулет лягушки. Нельзя остановить песчаную бурю, но можно укрыться от нее и переждать. Он смотрел на нее очень внимательно и жадно ловил каждое слово. А ведь она в чем-то права. Он никогда не думал о произошедшем подобным образом. — Полагаю, если ты выдохнешь, замолчишь, и скажешь: «Да. Я был жесток. Я был слеп. Этому уроку я должен научиться» — цепи начнут ржаветь, — продолжала говорить каракалица с воодушевлением. Казалось, что она сама удивлена, насколько интересная мысль пришла ей в голову. — Прими наказание как единственно возможную форму свободы сейчас. Переживи его, но не героически, а смиренно. Спроси, что от тебя хотят? И тогда, когда ни в одной клетке твоего духа не останется сопротивления, ты вдруг поймёшь: двери никогда не были заперты. Ты сам держал их изнутри. И тогда ты увидишь дорогу домой. — Я много думал об этом. Поверь, у меня было достаточно времени на размышления. Всё это не работает. Сложно принять то, что не помнишь. А я не помню ничего. Когда я тут, то не помню, кто я и за что меня наказали. Когда я там, то тоже не помню. Я живу в пустоте. Тут я раб амулета. Но если ты спросишь, что со мной происходит там, то я не отвечу. Я не помню. Я много раз пробовал как-то подсказать себе, я даже писал себе записки. А потом находил в карманах только песок. — Хм… — Она задумчиво посмотрела в темноту. Дул порывистый ветер. В небе сверкала зарница, предвещая скорый дождь. — Нам надо понять, какой урок хотела преподнести тебе сахира, и твои ограничения мы можем принять за точку нашего роста. Понимаешь? Он быстро кивнул. Ему нравилась его новая хозяйка. — Я предлагаю раскачивать твое заклинание со всех сторон. Ты будешь учиться принимать проклятие и перестанешь бунтовать, а я буду искать что-то, что уничтожит огненную защиту проклятия. Ты же знаешь, что она сделана таким образом, что каждый, кто попытается тебя расколдовать, погибнет? — А ты? — испуганно выдохнул он, качая головой. Он правда не знал. Она показала ему расколовшийся надвое металлический амулет. — А меня спас амулет той самой сахиры, у которой я училась магии. — Она улыбнулась и толкнула его плечом. — Но так даже интереснее. Главное, мы знаем, что заклятие можно снять. И знаем, что на амулете стоит огненная печать защиты. Нам нужно найти на нее управу. Когда мы снимем огненную печать, то заклятие снять не составит никаких проблем. — Ты всё еще хочешь освободить меня? — с надеждой спросил он. — Ты уверена, что сможешь? Ты не передумаешь? Она кивнула. — Ты даже не представляешь, как это интересно. Имей в виду, если я поставила цель, то обязательно ее добьюсь. А пока давай придумаем тебе имя. У всех должно быть имя. В твоей выправке я вижу древний род с благородной кровью пустынных барханных котов. В твоём взоре — привычка не кланяться первому встречному. В твоей расторопности — рука, знавшая не только меч, но и серебряные слитки. Как тебе имя Перихан? — Перихан? — хмыкнул он. — Да. Пери — это твоя сущность сегодня. Ты древний дух, похожий на пери. Хан — пусть это подчеркивает твой высокий статус в прошлой жизни. Перихан-е-Вазг — звучит так, как будто ты можешь повелевать как на суше, так и под водой. — Е-Вазг мне не нравится, — поморщился он. — Я ненавижу, когда меня называют повелителем лягушек. А Перихан звучит красиво. Пери-хан. Пери. Хан. Перихан. А тебя как зовут? — Раньше меня звали Карисар’ан бинт Абдаллах ар-Рашиди. Мой отец Абдаллах старейшина могущественного клана Рашида, что владеют землями Пустыни Ревущих Песков. Кочевники называют ее Раркали. Может ты слышал? Он качнул головой. — Но… — Почему ты его не убила? Он ведь убил твою мать. Ты была сильнее этого старика. Ты могла убить его и занять его место. Он хотел, чтобы ты со временем заняла его место. — Он видел на этом месте своего сына, а не дочь. Отец очень мечтал о сыне, зная, что у него никогда не будет сыновей. Мой брат умер в младенчестве. Моя мать была так напугана, что обманула отца, выдав меня за мальчика. Я до сих пор виню себя в том, что не сказала матери о том, что он узнал нашу тайну. Если бы я предупредила ее, то ничего бы не было. Мы бы просто ушли с ней из нашей семьи и всё. Я виновата в ее гибели. Теперь меня зовут Карисар’ан аль-Рашид. Кара. Приятно познакомиться, Перихан. Кара протянула ему руку. Перихан ни мгновения не думая, ответил. С ним впервые говорили на равных, и это было похоже на чудо. — Ты хочешь ему отомстить? Я убью его сегодня же. — Нет. Я простила его. Я тоже виновата в том, что произошло. Я покрывала обман матери много лет. Ее кровь и на моих руках. — Но если мы снимем проклятие… Найду ли я свою семью? — Честно? — Она едва заметно покачала головой. — Но мы можем найти летописи и узнать что-то про твою семью. Хотя бы узнаем твое настоящее имя и твою историю. Конечно, это не то, что хотелось бы, но хоть что-то. Лучше, чем ничего. Перихан кивнул и решительно уставился в темноту. — Будешь моим другом? — спросила Кара неожиданно. Он замер, потом повернулся к ней. — Я не могу быть твоим другом. Я раб амулета. Я привязан к нему цепями. Ты не видишь моих браслетов и ошейника, но они есть. Они не сняты. Я могу быть только твоим рабом. Я могу служить тебе, выполнять твои поручения и желания, с покорностью сносить твои наказания и благодарить за то, что еще жив к вечеру. Хотя умереть я не могу. Но были и те, кому нравилось смотреть, как я умираю раз за разом. Плохие ощущения, — поморщился. Кара нахмурилась и дернула плечами. — Тогда, если ты должен служить… — пробормотала она. — Тогда я повелеваю! — произнесла торжественно. — Повелеваю, чтобы ты был рядом со мной, охранял меня, был моими ушами и глазами, всегда откликался на мои просьбы, берег меня и предупреждал об опасности. А я со своей стороны буду делать то же самое в твою сторону. Мы найдем с тобой сахиру, которая сможет тебя расколдовать. Обещаю. Перихан широко улыбнулся и кивнул: — Слушаюсь и повинуюсь, госпожа. А теперь можно я принесу нам еще немного фиников и халвы? — Лучше бы мяса, — протянула Кара. — У моей госпожи самый лучший вкус. Никуда не уходи. Я быстро. С этими словами Перихан снова стал маленьким и быстро скрылся в ночи. Кара откинулась на траву под пальмой, поморщилась, дотронулась до места, в которое ударила защитная печать амулета лягушки. Место болело и жгло, как будто у нее на груди разожгли костер. Руки засветились мягким голубоватым светом. Ей нужно вылечить себя, а то будет перед Периханом неловко. — Теперь даже не помрешь, чтобы не подвести этого кота, — проворчала она, обрабатывая место удара магией. И снова болезненно сморщилась. — Ладно, как-нибудь выкрутимся.

Автор: Наталья Аверкиева Редактор: Светлана Помогаева Консультанты: Евгений Бухарев, Александра Топорова Стихи: Аполлония Делос (Полина Лахтина)