Ребенок сидел перед ней на коровьей шкуре и грыз пряничек, рассматривая ее точно так же, как она рассматривала его. Иногда он смеялся и что-то бормотал неразборчиво, взмахивая рукой с обмусоленным пряником. Она с интересом тянулась к нему и принюхивалась — ребенок вкусно пах молоком, травами и свежей сладкой кровью. В его груди билось маленькое сердечко, и она отчетливо видела, как выковыривает черными когтями его из-под тонких ребер и отправляет в рот. Ах, какое вкусное маленькое сердечко. Ах, какая сладкая-сладкая кровь. — Агу, — вырвался из рта ребенка большой слюнявый пузырь, а цепкие пальчики вцепились в черное перо охотницы. Она дернулась, но крыло не выдрала, не ударила, только рыкнула предупреждающе. Младенец засмеялся на это, потянул кулачок с пером в рот и принялся обсасывать. — Ах ты тварь! — завизжал кто-то дурным голосом за спиной и огрел охотницу вдоль хребта чем-то тяжелым. От неожиданности она шарахнулась в сторону, налетела на котел и уронила дрова, лежащие аккуратной стопочкой у печи. — Ах ты гадина! — неслась на нее грузная женщина с коромыслом наперевес, на бегу подхватив тут же заверещавшего ребенка. Еще один удар. — Дружка! Ату ее! Ату! Что же ты?! Дружка! — орала женщина, охаживая гарпию со всей силы. — Пошла отсюда! Пошла! Охотница едва унесла ноги, с трудом вырвавшись из дома на улицу. Крикнула громко и обиженно в сторону противной бабы. И была такова.