— Мора! Мора! Где тебя Велес носит? Лелю-то твою чуть черная ведьма не сожрала! Ах, какое горе было бы! Ах, как страшно было! И Дружка твой не защитил! Хорошо, что я к тебе зашла, а то такая беда бы случилась, такая беда! — Радмила кричала на нее, размахивая одной рукой, а другой крепко-крепко обнимая рыдающего ребенка. С зимы разнесло ее, рожать скоро. Мора глянула на нее недобро. — Иди, — сказала тихо. — Какой иди? Такая ночь, а ты ребенка без присмотра оставила! Мора! Как ты можешь быть такой легкомысленной? — Иди, — зарычала она, оскалившись. Радмила осторожно положила девочку на печь, прикрыла вязаным одеяльцем и сверху шкурой. Пошла к двери. Мора посмотрела ей вслед, а потом все так же тихо спросила: — Почему ты помогаешь? Женщина остановилась, обернулась. Взгляд удивленный. Легкая улыбка тронула губы, словно вспомнила что-то хорошее: — Матери твоей поклялась, что не оставлю тебя. Детей у меня не было долго. Мать твоя сказала, что дети будут, и я всех сберегу, но за это просила не оставлять тебя, сказала, за доброту добром тебе духи отплатят. Вот я и берегу всех своих детей, тебя да Лелю. Мора насупилась, посмотрела в сторону. — А если бы не просила? Радмила улыбнулась еще шире и ответила мягко: — Все равно бы присматривала. Ты ж без меня пропадешь. Благо, что ведьма, никто не обидит, но ни хозяйства вести не умеешь, ни поесть приготовить, ни вон девку вырастить. Обе бы с голоду без меня давно померли. Неужто я допущу? Мора метнула на нее тяжелый взгляд и чуть оскалилась, как будто не понравились ей слова женщины. Та рассмеялась в ответ, обняла бы, но Мора не любила, когда ее трогали. — В лес девку буду брать. А ты не делай так больше. Она убить может. Плохая. Иди. Я устала. Когда соседка ушла, Мора в изнеможении опустилась на пол. Дружка лизнул ее в ухо. Заскулил что-то, жалуясь. Лег рядом. Мора обняла его за шею и прикрыла глаза, моментально проваливаясь в черный тяжелый сон.

Время шло. Мора учила Лелю и Зоряну, дочь Радмилы, какие корешки и травки правильно собирать, какие из них есть можно, а какими и отравиться недолго. Рассказывала, как отвары разные делать на здоровье, красоту или чтобы медвежья болезнь замучила. Зоряна слушала внимательно, правильную травку собирала, а Леле все бы смеяться и проказничать. Ругалась на нее Мора, ворчала, пальцем грозила, но так… понарошку, а Радмила всегда заступалась, доченькой названой называла, подарки дарила и баловала приемыша. Показывала Мора, как лес слушать, с Хозяином говорить, к Силе их водила да с Бером знакомила. Зоряна потом матери-то рассказала, как с медведем играла, тут уж Радмила на Мору шумела, ногами топала. — Пустое то, — махнула на это ведьма. — Беды не будет. Пришлось Радмиле ей на слово верить. Лето сменяло зиму. Дни утекали, как вода в роднике. Вот уже и морда Силы инеем покрылась, в лапах она стала слаба, оглохла и ослепла. Погибла бы волчица, но забрала Мора ее из леса, дома выхаживала, с болью понимая, что скоро расстаться им придется. Дружка тоже чувствовал, кружил рядом с матерью, согревал теплом своего тела. Сам уж не молод, но все такой же сильный. Похоронили они Силу на лесной полянке той же осенью. Два дня плакала Мора о подруге своей, не желая уходить из леса. Леля рядом сидела, жалась к ней, всхлипывала. Кто же теперь позаботится о девочке в ту самую ночь черных ведьм? Пора ремеслу ее учить, чтобы защитить себя могла. Пятый год уж минул.

— Мам, а что люди говорят, что я неродная тебе? — Лицо Лели перекривилось от обиды, по румяным с мороза щекам потекли слезы. Мора замерла на секунду. А потом снова начала тесто месить, бросив спокойно через плечо: — Пустое то. Не слушай. Леля всхлипнула, вытирая слезы рукавом тулупа. Развязала платок, валенки скинула. — Так все болтают. Вся община. Говорят, ведьма из леса ребенка притащила. Видимо, не сожрала, подавилась. — Больше не будут болтать, — глядя перед собой, процедила Мора. Верхняя губа дернулась вверх, обнажая появившиеся клыки. В ту ночь Осипа задрал волк. Вышел он по нужде во двор, да и сгинул. А в общине болтать перестали. Боялись люди ведьму и ее дочь. Сторонились обеих. И только Радмила и Зоряна всегда рядом были.

Расцвела Леля. Красавицей стала. Волос длинный, густой, рыжий, словно солнышко в нем запуталось. Сама по себе ладная. Поливала в бане ей Мора на голову теплым отваром из трав, нарадоваться не могла, ну какая же девка у нее красивая вымахала. А та румяная, знай себе смеется и на ведьму водой брызгает. Зоряна тоже хохочет рядом, веником мать охаживает. Про мальчишек говорят. Созреют скоро. А потом в снежок голышом прыгают, визжат счастливо. Мора только головой качает и ягод сушеных в кружки подкладывает, пока Радмила кипяток разливает. — Двенадцатый год моей, — тихо молвила Радмила, улыбаясь нежно. — А помнишь, как ты про женихов говорила? Видать, скоро сваты к нам поедут. Твоя-то совсем девушкой стала. Мора покачала головой. Ее черные волосы подернули первые нити серебра, а у Радмилы полголовы седые. Шесть сыновей у нее уже совсем взрослые. Четверо жен в семью привели, трое внуков есть, одного ждут. Пятый сын тоже свататься собирался. Шестому пока рановато, хотя девки ему уже сейчас прохода не дают. Зоряна младшая и самая любимая доченька, мамина радость, папино счастье и у братьев первая любушка. Хорошая семья у Радмилы, крепкая, дружная. Часто за большим столом собирается. — Пирожков я напекла нам. Твои любимые, — протянула Радмила ведьме вкусности. Та вздрогнула, помрачнела резко. — Уберешься к Карачуну. В темные дни предки призовут. Радмила плошку из рук выронила. Побелела. Тихо охнула и опустилась на скамью, глаза руками закрыв. — Нет! Нет! Тетя Мора! Нет! Пожалуйста! — рухнула перед ней на колени Зоряна. Принялась ноги целовать и орать дурниной, обливаясь слезами: — Пожалуйста, тетя Мора, спасите мою мать! Вы же всё можете, тетя Мора! Вы же сильная! Умоляю, тетя Мора, пожалуйста! Спасите мою мать! Умоляю! Мора отступила в сторону, подол платья из рук девушки вырвала. — С Мареной кто спорить решится? — фыркнула. — Мама, прошу тебя! — кинулась к ней Леля. — Спаси тетю Радмилу! Ты же все можешь, мамочка! Ты же сильная! — В уме ли вы? — прошипела Мора и ушла домой. Два дня мучилась Мора — ни спать, ни есть не могла. С духами советовалась, как помочь Радмиле, защитить ее. Потом к Велесу обратилась, попросила сон ей вещий послать, дары ему щедрые принесла. Времени-то мало совсем осталось. Велес дал ответ. Ушла Мора в лес — болезнь страшную на другого перекладывать, жертву приносить, Марену задабривать. Просила нижайше богов, чтоб услышали, помогли в деле ее. Потом до дома еле дошла, сил совсем не осталось. — Мора, ищу тебя третий день, где ты ходишь опять? Леля не спит, не ест, все плачет, что мама пропала. Дни черные настают, а ты… — входя за Морой в сени, тараторила Радмила, словно и не было ничего, как будто не знала, не ведала. Леля сделала шаг навстречу матери, но та остановила ее жестом. — Корову со двора в лес отведи и Велесу в дар принеси, — тихим голосом велела ведьма. — Скажи: «Меняю эту душу на свою». Да не запутайся. Сегодня же сделай. Иди. — Так кормилица же… — растеряно прошептала Радмила, заламывая руку. Мора подняла на нее тяжелый черный взгляд, каким убивала обычно. Соседка испуганно шарахнулась к двери. — И не заводи больше коров. Никогда. Нельзя тебе. — Всё-всё сделаю, матушка, — пробормотала женщина, выбегая за дверь. Леля еще раз попыталась подойти к матери. Та головой покачала. — У Зоряны переночуй. Худо мне. Иди. Девушка схватила платок с лавки, торопливо стала валенки искать. — Мам, Дружка приболел. Кабы не помер. Может в дом его? — Поживет еще, — кивнула Мора. Тяжело опускаясь на ближайший к себе сундук. — Поправится. Иди. Карачун, вроде, пережили. Дружке лучше стало, а Радмила в черную ночь простыла сильно, но справилась Мора с помощью Велеса. Хотела отругать, что из дома выходила, но то невестка в обряде участие принимала, не пустила ее Радмила одну, побоялась. Мора лишь головой покачала на это, но не сказала ничего, хотя мыслей много было. До самой весны Радмила из дома не выходила, слаба была. Зоряна и Леля ее выхаживали, как Мора учила, травки ей заваривали, волшебные слова шептали. Ведьма строго следила, чтобы не перепутали ничего. И девочкам практика, и ей так спокойнее.

— Ты вообще кто? Ты мне не мать! Мы даже не похожи! Ты не имеешь права мне ничего запрещать! Слышишь? Ты мне никто! — Тебе нельзя участвовать в обряде приношения даров черным ведьмам. Я запрещаю. — В голосе Моры не было никаких эмоций. Она говорила как всегда — коротко и тихо. Она вообще никогда не повышала голос, иногда даже не смотрела на того, с кем говорила. — Ты не имеешь права мне запрещать! Ты мне никто! — орала Леля, пытаясь пройти мимо матери. Мора впервые чувствовала себя настолько беспомощной. Да, она могла приказать по-особому, и Леля бы со двора и шагу не сделала. Могла Дружке команду дать, и Леля бы за порог не вышла, но Мора от неожиданности забыла обо всем этом. Да и как на родную кровиночку волка травить можно? Это чужих не жалко. — А еще я помню тебя! Это мое первое и самое страшное воспоминание из детства! Я помню тебя черной ведьмой! Помню, как ты убить меня хотела! Крылья твои черные помню и рожу мерзкую! Ты — черная ведьма! Я пойду и… Звонкая пощечина и тихий голос, отдающий приказ: — Разделась и легла спать. Быстро! Ты как с матерью разговариваешь? Завтра прощение просить будешь, а сейчас бегом спать. — А если не лягу? — дерзила Леля. — За косу оттаскаю, — резко схватила девушку за рыжую косу Радмила, дернула на себя, наматывая на руку. — Да ей наплевать на меня! Подумаешь, сгину! — не сдавалась она. — Ты хорошо меня слышала? Избаловала тебя мать, все тебе позволяет. Я с тобой цацкаться не буду. Разделась и легла. Быстро! И завтра чтобы извинилась. Мора не стала слушать, вышла из светлицы. Впервые в жизни она заплакала от обиды и беспомощности, чувствуя колоссальную боль в груди и разочарование. Казалось, только что родная дочь разрушила весь мир злыми словами. Как будто больше не за чем жить, не нужно дышать. Больше нет причины возвращаться домой. — Испугалась, что ты в лес опять уйдешь, — села с ней рядом на бревнышко Радмила. — Мора, да ты плачешь что ли? Ты что? Мора смотрела на нее глазами обиженного ребенка. Губы изогнулись. Крупные капли одна за другой быстро бежали по щекам, капали на грудь, оставляя мокрые следы. Радмила не выдержала. Подалась вперед, обняла ведьму. Та сжалась вся, словно бьют ее. — Ты не обращай внимания на это, — тихо начала говорить женщина. — У них такое бывает. Возраст такой. Наши дети дарят нам счастье, но и делают больно. Они как будто проверяют, правда ли ты любишь их, насколько сильна твоя любовь, насколько она большая. Понимаешь? Думаешь, мне было легко с моими мальчишками? Зоряна сейчас тоже, нет-нет, да откроет свой рот. Но я-то знаю, уже ученая. Знаешь, как это? Это словно волк, который силу чувствовать начинает, вожаку зубы показывает. И тут либо вожак место ему укажет, либо молодой волк так и будет задираться. Это как… Как птенец, который готовится вылететь из гнезда и летать пробует, думая, что он уже большой и взрослый и всё у него получится. Вот и наши дети такие — они нас на зуб пробуют, проверяют, слова обидные говорят, обижают. Но всё это пройдет. Они любят нас, но глупые еще и сами этого не понимают. Ты только не сердись на нее, не отворачивайся. Ей сейчас больше всех ты нужна. Она — маленькая глупая птичка, которой кажется, что она самая большая и умная, пустоголовый волчонок, решивший, что может бросить вызов вожаку. Но ты же знаешь, что бывает с такими птичками и волчатами. Леля твоя в любви купается, но не хватает ей слов твоих, а поступки она не видит еще, потому что маленькая. Ты обними ее завтра, скажи что-то доброе. Скажи, что любишь ее, что жить без нее не можешь, что счастье она твое, что больно она тебе сделала, но ты прощаешь ее. Ты ей говорила уже это? — Никогда. — Вот скажи обязательно. Ей это очень важно услышать, понимаешь? Леля думает, что ты не любишь ее, что не нужна она тебе. А это ведь не так, правда? А на обряд она не пойдет. Я сама прослежу. Ты не волнуйся. Велес даст, все живы будем в эту черную ночь. Может и ты не пойдешь? Останься дома. Мора покачала головой. — Не могу. Радмила тяжело вздохнула и поцеловала ее в макушку. — Мать твоя тоже этим даром обладала. Даром… — Хмыкнула: — Проклятием. Говорила, что это плата ее за ремесло. Она и тебя когда-то так же принесла, как ты Лелю. А потом ты заболела чем-то, никак у нее не получалось тебя вылечить. Я не знаю, что произошло… Но только пропала Лада, а ты на поправку пошла. Незадолго до этого, она и взяла с меня то слово. Иди, закат скоро. Я присмотрю за Лелей, — произнесла тихо, выпуская ее из объятий. — Главное, возвращайся. Мора кивнула, поднимаясь. Да, ей действительно пора. Закат скоро. Только поговорить с Лелей у нее не получилось — Дружка пропал. Ушел со двора и сгинул. Искала его Мора, искала, три недели подряд искала. В волчицу обратилась, по топям искала, по полям бегала, звала. Стаю Силы о помощи просила, к Беру обращалась. Как в воду канул ее верный друг. Она даже попрощаться с ним не смогла. — Тебе волк дороже дочери, — бросила Леля злое, увидев, как мать с тоской перебирает волчьи миски. И Мора разозлилась. — Следи за языком! — рявкнула грозно, отвесила оплеуху девушке и ушла в лес. Плохая мать из Моры получилась. Никудышная. Свою-то она и вовсе не помнила, так… сплошные обрывки. Росла Мора как сорняк у обочины, никому не нужная, только Радмила и помогала ей, присматривала. Вот и выросла… По волкам больше плачет, чем по девочке… Вроде бы любила всех одинаково… Ну как любила… Как могла, так и любила, защищала, оберегала, просила. А что получила, кроме злых и обидных слов? Одна она, совсем одна, никому не нужная. Только Бер у нее остался. С Лелей они помирились и недели не прошло. Радмила, видимо, поговорила с ней, вразумила. Леля теперь иногда хоть и взбрыкивала, но за языком следить стала, обидных слов больше не говорила и матери не перечила. Так потихоньку все и наладилось. А к зиме Леля нового волчонка в дом принесла, говорила, что это Дружка позаботился о любимой хозяйке перед темным временем. Мора улыбнулась и вроде бы совсем оттаяла. Той же весной в их дом сваты пришли — сын кузнеца Бакулы, высокий, широкоплечий, златокудрый Милослав с друзьями. Леля светилась от счастья и краснела от мимолетного взгляда будущего жениха. Мора посмотрела сурово на робеющих молодцов и спросила: — А что родители твои? Милослав опустил голову: — Всё знаете, тетя Мора. Ничего от вас не утаишь. — Так почто ты дочь мою опозорить решил? — Люблю я ее, тетя Мора, а она меня любит. Прошу вас… Никогда вы не пожалеете, что Леля моей стала. А если я что худого ей сделаю или несчастлива она со мной будет, так накажите меня, как только вы умеете, тетя Мора. При друзьях своих это говорю. Мора бросила быстрый взгляд на дочь. Та закивала: — Очень люблю его, матушка. Разреши. — А куда ты ее вести собрался, если твои родители против? — Дом поставлю, тетя Мора. Парни помогут. Люблю я Лелю больше жизни. Против всех пойду ради нее. Ни отца, ни матушку не послушаюсь. Мора видела — действительно любит. Все для Лели сделает, ни в чем ее дочь отказа не получит, очень она счастлива с ним будет. — Дом поставишь, приходи. А там и с родителями договоришься. Идите. Леля спорить не стала. Закружила по светлице, засмеялась. Обняла мать, поблагодарила. У Моры на душе тепло стало. Улыбнулась она светло и обняла дочь в ответ. Вот и выросла ее девочка, счастье в дом пришло, скоро внуки пойдут. Свадьбу по весне через год сыграли. Была она немноголюдная, но веселая и шумная. Люди в общине недобро шушукались, говорили, что ведьма своей дочке лучшего парня на деревне нашла — опоила, приворожила, насильно женила. Но Мора пальцем о палец не ударила, чтобы околдовать Милослава. Сам Сварог его семье покровительствовал. Договорилась с ним Мора — дары щедрые принесла, попросила взять молодую семью под свою защиту, достаток и счастье даровать. Милослав же на Лелю налюбоваться не мог. Даже свой дом поставил недалеко от терема Моры — всё ради любушки своей солнцеликой. Зажили они хорошо. Милослав подковы да мечи ковал у отца в кузнице, Леля домом занималась и матери помогала. К Карачуну Леля родила. Надо ж горю такому случиться… — Мам, а я такой же была? — спросила Леля, прикладывая новорожденную дочь к груди. Она чувствовала себя отлично: беременность прошла спокойно, роды быстрые и легкие, груди полны молока — Мора постаралась. Молодой отец понесся за родителями, чтобы пригласить их в свой дом и познакомить с дочерью. Мора кивнула. — А ты меня так кормила? — любовалась причмокивающим ребенком Леля. Мора покачала головой. — А почему? — посмотрела на мать. — Я же тебя в лесу нашла. Сама говорила — крылья черные, морда страшная. Леля засмеялась: — Сто раз уже извинилась за это. — Накрыла ее руку своей и вкрадчиво произнесла: — Прости меня, мам. Ты моя самая лучшая. Мора вздохнула и еще раз посмотрела на ребенка. Людям она помогать будет. Сила в ней есть. Толковая ведьма получится, сильная. В дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, в горницу вошли люди, а за ними и холодом повеяло по ногам. Почуяв недоброе, Мора поднялась, закрыв собой лежащую на кровати дочь и внучку. Леля испуганно прикрыла дочь пуховым одеялом. — Дверь закрывай, — рыкнула Мора злобно. — Кхм, просим прощения, — кашлянул в бороду староста их общины, снимая шапку и варежки. Ведьма сурово смотрела на гостей. Те робели и мялись. — Кхм… Еще раз просим прощения, — переступал с ноги на ногу староста, мял в руках шапку. — Мора, тебе ль не знать про ночь даров летом и зимой на Купалу и Карачун? Мора молчала, продолжая сверлить присутствующих черным взглядом. Не дождавшись никакого ответа, староста продолжил: — Каждый год наша община отдает несколько детей. Когда нам везет, когда нет… — смелость явно покидала мужчину. — Мама! — испуганно воскликнула Леля, крепко прижимая младенца к груди. — Таков обычай. В этот раз ваша семья должна благодарить богов за их волю и выбор. Это великая честь, Леля. — Если надо, мы заберем ребенка силой! — крикнул кто-то за спинами остальных. Мора посмотрела сквозь толпу. Верхняя губа дернулась вверх, обнажая зубы. — Пустое то. Идите, — процедила она. — Мора, через два дня Карачун. Обычай требует… — Это воля богов, ведьма! — опять тот голос. — Идите. — Ведьма ничего не сделает! Нас больше! — не унимался кто-то, спрятавшись за мужиками. Мора еще раз метнула злой взгляд сквозь толпу и поморщилась, словно измазалась в чем-то плохом. — Идите и этого заберите. У самых дверей послышался шум и началась какая-то возня. Испуганный вскрик, шепот, шушуканье: — Благояр, Благояр… Умер? Жив? Чур меня! Чур! Чур! Толпа расступилась вокруг лежащего ничком подстрекателя. Староста попятился к выходу, причитая, что теперь черные ведьмы уничтожат общину. — Не зажигайте огни и не пойте обрядовые песни, — произнесла Мора. — Но как же? — замер староста. — Ведь обряд же… — Погрузите деревню во тьму на несколько дней до и после, — повторила ведьма. Староста зачем-то низко поклонился и вышел. Тело Благояра вытащили из горницы. Мора ссутулилась, села обратно к дочери на кровать. — А это поможет? — тихо спросила бледная Леля, все так же крепко прижимая дочь к груди. Та кивнула: — Они летят на свет и определенные песни. Вы сами провоцируете ведьм, когда начинаете готовиться к обряду. — Почему же ты никогда и никому об этом не говорила? — Меня не спрашивали. Леля задумалась на мгновение, а потом тихо спросила: — Я тогда тоже спрошу. Разреши. — И не дожидаясь разрешения быстро произнесла: — А ты меня любишь? — Замерла испуганно, боясь услышать ответ. Мора подняла на нее взгляд. Посмотрела внимательно. Голову наклонила. Помедлила. — А то сама не знаешь. — Ты никогда мне не говорила об этом. Ни разу. Она еще раз глянула на дочь. — Ты мое счастье, Леля. Ради тебя я живу и возвращаюсь из леса. — Черные глаза наполнились слезами. Леля улыбнулась широко и подалась к матери, обнимая ее одной рукой. — Я тоже тебя очень люблю, мамочка. Очень-очень. Я так сильно тебя люблю. Слезы потекли из глаз. Уткнулась Мора лицом в плечо дочери и заплакала от счастья, обнимая ее крепко-крепко.

Несколько лет в страшные ночи обходила беда стороной их общину. Ни одна охотница не отведала больше детской плоти. Боясь накликать беду, несколько дней по ночам перед равноденствием не зажигали люди огни и не пели обрядовых песен. А тех, кто противился и настаивал на исполнении воли богов, убивали без промедлений, потому что дети всего дороже. Расцвела община за это время, поднялась. Детей в каждом дворе много стало. Вот и Леля уже второго мальчишку принесла. Счастлив Милослав, с детьми играет, игрушки им мастерит, ремесло свое передать мечтает. Леля раздобрела, похорошела. Смотрела на нее Мора и нарадоваться не могла — ну какая же дочь у нее ладная выросла. Зоряна первенца ждала, волновалась сильно. Радмила переживала — всё-таки доченька любимая, просила у Моры снадобий и травок, чтобы всё хорошо у нее было, чтобы ребеночек здоровым и крепким родился. Сама-то уже совсем белая стала, хворала часто, ноги болели, глаза плохо видели. Мужа недавно схоронила, подкосило это ее очень. Смотрела на нее Мора и понимала, что внука-то подруга еще увидит, а вот как поднимется он — уже нет. И не сможет больше Мора отмолить ее у Велеса, не заберет она ее больше у Марены, не выкупит. Радмилу схоронили через год, сыну Зоряны и полгода не исполнилось. Пусто стало без нее в жизни Моры, как будто мать ее ушла, подруга близкая. Сидела она на бревнышке у березы своей и смотрела тоскливо, как сойка по частоколу скачет, свистит протяжно, словно плачет кто. — Бабушка, не грусти, — обняла ее Ладушка, забралась на колени, к груди прижалась. Красивая девочка у Лели и Милослава растет — белокурые волосы, как у папы, зеленые глаза, как у мамы, сама ладная, смышленая. Обняла ее Мора в ответ, поцеловала в макушку. Так хорошо, когда родные рядом. Всю свою нежность Мора девочке дарила, словно нагоняя то, что Леле боялась дать. — Научи меня тобой быть, — попросила Лада. — Помнишь, мы в лес к Беру ходили? Он говорил, что ты умеющая. — Ты понимала, что Бер говорит? — улыбнулась Мора. Один друг у нее остался. Нет больше ни Силы, ни Дружки, вот и Радмила ушла, а Бер остался. — Конечно! Он много говорил. Про тебя рассказывал, про маму и тетю Зоряну, про бабушку твою и бабушку мою. Он весь наш род знает. Далеко-далеко знает… Ты же тоже его понимаешь? — Понимаю, внученька, понимаю. Маме твоей вот не дано, а ты понимаешь.

Несколько лет учила Мора внучку своему мастерству, удивляясь, как у Лады всё хорошо получается. С ее приходом в жизни Моры всё изменилось, как будто кто-то крутанул Колесо Жизни вспять, даря женщине новые чувства и эмоции, позволяя, наконец, стать счастливой. Рядом с Морой была ее семья, ее дети и внуки. И так жаль, что об этом счастье она узнала только на склоне лет. — Мам, Лада заболела, — с порога проскулила Леля. Румяное с мороза лицо исказила гримаса горя. Из глаз брызнули слезы, как когда-то в детстве, когда ее обижали соседские дети. Мора, которая уже погасила лучины и легла спать, посмотрела на нее с печки. — Третий день горит. Ничего не помогает. Я уж и отвары ей давала, и травами окуривала… — Почему тогда еще не сказала? — строго спросила Мора, осторожно слезая в темноте с печи. — Сама, думала, справлюсь. А Ладе все хуже и хуже становится. Мора накинула тулуп на плечи, вставила босые ноги в валенки, шапку теплую надела и как была в нижнем платье, так и пошла в дом к дочери. Лада в горячке металась по подушке. Трое мальчиков и две девочки, дети Лели, перепугано подглядывали за бабушкой с печи. Не выживет — как-то сразу поняла Мора. И времени у нее больше нет, не отмолит она ее, как Радмилу тогда отмолила, не успеет. Марена совсем близко подошла. — Милослав! — крикнула громко. Мужчина тут же спрыгнул с печи. — Отнеси Ладу ко мне в дом. Там ее вылечу. — Мам, помочь чем? — засуетилась Леля. Мора замерла, посмотрела на нее странно. — Береги нашу семью и Зоряне помогай. Я люблю тебя, дочь. Помни, ты мое счастье. Двое суток боролась Мора за жизнь внучки. То отступала Марена, то снова подходила к ее дому. Не сдавалась ведьма — отварами отпаивала девушку, волшебные заговоры шептала, всем своим богам-покровителям молилась, дары и жертвы приносила. На исходе второго дня поняла, что бесполезно всё. Не получается у нее с Мареной тягаться, и даже жертвы не помогают. Села рядом с Ладой Мора, взяла ее за руку. Затянула песню, что слышала единственный раз в жизни в далеком детстве: Ты лети, Гамаюн, птица Вещая, Через море раздольное, через горы высокие, Через тёмный лес, через чисто да поле! Ты пропой, Гамаюн, птица Вещая, На белой зоре, на крутой горе, На ракитовом кусточке, на малиновом пруточке! Расскажи, Гамаюн, птица Вещая, Нам про Велеса — Бога Мудрого, Расскажи-пропой песнь заветную, Как ходил-бродил он по бережкам, По пустым местам, по глухим лесам, Встречал на заре Красно Солнышко! Расскажи, Гамаюн, птица Вещая, Как пылал костёр посреди зимы, Как бросал в Огонь травы ярые, Кипятил ключом зелье жгучее, Как текла Сурья да в багрян закат, Как вставал рассвет в чистом полюшке! Забери, Гамаюн, птица Вещая, Ты болезни все моей доченьки, Да сожги их в том костре Бога Мудрого, Чтобы силушки к ней вернулися. А за это я, птица Вещая, Свою жизнь отдам Богу Мудрому.

Обняла Мора спящую Ладу крепко-крепко, прижалась к ней, как когда-то давным-давно обнимала ее точно так же мать. Поцеловала ей руки белые и пошла со двора. Темный лес в ночи заметало вьюгой. Но она шла легко, как будто не было глубоких сугробов, ветер не клонил к земле деревья, а колючий снег не облеплял лицо и не застревал в седых волосах. Рядом с ней бежал ее верный волк, впереди большая волчица дорогу показывала. За деревьями к ней медведь спешил. Обнял женщину, укрывая собой от ветра злого и снега колючего. — Добро пожаловать домой, — прорычал ласково.