Слепящее солнце, чистое небо и бесконечное поле, засеянное золотой пшеницей. Ныли плечи, покалывало кожу на стёртых черенком косы ладонях, взгляд то и дело скользил по горизонту. Никого. Удачный день. Отхлебнув воды из бутылки, я принялся погружать последние снопы в кузов ржавого грузовика. Неплохой улов для быстрой вылазки. В кабине пахло резиной и бензином, открытые окна не спасали от духоты, а про кондиционеры, увы, стоило забыть. — Приём, это А΄дам, — сказал я, вслушиваясь в шипение рации. — Возвращаюсь на базу. В поле тихо. По дороге нечисти тоже не видел. — Осторожней. Русалочья неделя самая опасная. — Сквозь помехи голос Клима едва был слышен. — Возвращайся быстрей. Ромка пропал. В убежище его нет. Повздорил с мальчишками и слинял. Мы обыскали периметр. Пусто. — Твою ж мать… Рука с рацией упала на колени, вдоль хребта пронеслись ледяные мурашки. Просил ведь глаз с Ромки не спускать, чуял, что опять сбежит. Вопрос только, насколько далеко на этот раз… — Через забор не мог перелезть, он под напряжением, — сказал я в рацию, потирая виски. — Значит, где-то на базе. Или… погоди. Машинка. В кузове лежала красная машинка, и я ещё подумал, что у Ромки была точно такая же, и пошёл дальше косить пшеницу. — Клим, кажется, он где-то в поле… — Уверен? Я посмотрел в бесконечное золото покачивающихся колосьев. На другом конце поля, по слухам, находилась ещё одна база с выжившими. Ромка об этом случайно услышал и со свойственной детям уверенностью решил: там от сошедшего с ума мира прячется его мама. — Выпущу дрон, — я вытащил из-под сидения коробку с техникой. — Поищи Ромку с неба, а я прочешу поле снизу. — Адам… — донеслось сквозь шипение, — если он попался полуднице… — Давай сначала всё осмотрим. Поплотнее затянув светлый платок вокруг головы, я выпрыгнул из кабины на землю. Палящее солнце жгло бледные пятна, кляксами расплывшиеся на моей смуглой коже. Такие же были и у Ромки, как и белые пряди в угольно-чёрных волосах. Давно, в свои неполные девятнадцать лет, я психовал, когда бывшая прислала фото младенца с вопросом: “Ну что, всё ещё настаиваешь на тесте ДНК?”, а спустя шесть лет — Ромка единственное, что осталось у меня от прошлого мира. Активный, умный мальчишка со своим мнением на любой счёт, моя маленькая непокорная копия. “Надо Ромке сказать, что мамы больше нет, рано или поздно всё равно придётся”, — подумал, борясь с бурлящим в районе солнечного сплетения волнением.

*** Жарко. Последние капли воды не смогли утолить жажду. Не в силах совладать со злостью и бессилием, швырнул бутылку под ноги. Правда, быстро поднял и спрятал в сумку с инструментами: ресурсы стоило экономить, да и внимание полудницы не хотелось привлечь. Грузовик давно потерялся за горизонтом, а Ромка словно сквозь землю провалился. Куда ни посмотри: везде пшеница, пшеница, пшеница, ни деревца, ни домика, ни облачка на небе. — Ну что там? Видно что-нибудь? — спросил в рацию, облизав пересохшие губы. — Ни черта не вижу, кроме двух объектов, хаотично шатающихся в центре поля. Ты вооружён, надеюсь? Клим беспокоился обо мне с маниакальной настойчивостью. Всегда. Ему требовался постоянный отчёт обо всём, что творилось в убежище и со мной лично. Иначе он впадал в панику, грозящую в любой момент перерасти в навязчивую идею, а затем и вовсе в параноидальный бред. К сожалению, медикаментов осталось мало, из уцелевших жителей села к нам прибились: два тракториста, доярка, фельдшер медпункта и сельский учитель. Психотерапевтов не завезли, а жаль. Нам бы всем не помешала профессиональная помощь. — Я что подумал. — Рация снова ожила. В этот раз Клим звучал немного спокойнее. — Полудницы детей не трогали никогда, у них причин нет на то. Но они их с поля всегда уводили в “зону ожидания”, если ловили. Может, Ромка там? — Не исключено… И объяснило бы отсутствие полудниц на горизонте, я слышал всего одну в самом начале сбора урожая. Ещё радовался, что мимо прошла. Ох, Ромка-Ромка… — Я проверю “зону ожидания”, а ты… завари себе ромашки с мятой. Отбой. Зона ожидания находилась рядом с заправкой, мастерской и цехами, я был там сотни раз до “судного дня”. После института определили инженером по сельскохозяйственной технике в богом забытом городок, а я всё в столицу хотел… думал, что не повезло. Ох, как же я ошибался. По слухам, в областных центрах сейчас творился сущий Ад. Сверился с компасом, развернулся на запад и побежал трусцой в сторону бывшей работы. Когда-то ездил туда из города на специальном автобусе, но в поле тоже частенько приходилось выбираться для починки машин.

* * *

Ровно полдень. Именно в это время все полудницы выходили в поле и начинали жатву. Удар колокола и песня разогнали по вспотевшей спине ледяные мурашки. Недолго думая, я припал к земле и затаился. До зоны ожидания оставалось совсем немного, успей я хотя бы на полчаса раньше… Скрип и помехи, жужжание мошкары и вонь… взгляд зацепился за выцветшую ткань рабочего комбинезона: в нескольких сантиметрах от меня, лицом вниз, лежало тело. Желчь обожгла гортань, перед глазами поплыли зелёные круги. Проснуться. Я отчаянно хотел проснуться на своём диване в убежище. А ещё лучше в своей последней съёмной квартире. До апокалипсиса. — Отче наш… иже еси на небесах… — забормотал я единственную выученную наизусть молитву. Моя мать была русской, а отец испанцем. Он сбежал ещё до моего рождения, мать уехала на заработки, и я остался жить со строгой, помешанной на христианстве бабушкой. Сейчас жалею, что насмехался над её пророческими предостережениями, ведь в какой-то мере она была права, когда говорила, что Бог покарает тех, кто поставит себя на одну ступень с ним… всё в этом мире имеет последствия. Стараясь не смотреть в сторону бывшего коллеги, ползком попятился назад, но тут же врезался коленом во что-то твёрдое. Запах тухлятины усилился. Меня вырвало. Песня резко стихла. Я зажмурился, вновь мысленно моля бога о спасении. А ведь пару минут назад гордо бы назвал себя атеистом. Удобренное человеческими телами поле отлично возвращает в религию. Особенно когда в загоне под палящим солнцем, без еды и воды, заперт твой единственный сын. Скрип и треск колосьев, тихое гудение над головой, удаляющиеся шаги. Готов поклясться, даже сердце замерло на эти бесконечные секунды в ожидании смертоносного замаха серпом. Пронесло. Полудница неспешно прошла мимо, вновь затянув русскую народную песню про сбор урожая. Шипение рации. “Приём” Клима, пробившийся сквозь помехи. Тишина. Скрип металла о металл. Я вскочил с земли на чистых инстинктах и помчался вперёд, наплевав на хруст костей под ногами. Перед глазами стоял лишь темнеющий в сотне метрах амбар для хранения собранной полудницами пшеницы. Главное — добежать. А потом направо, в узкий коридор, куда полудница при всё своём кровожадном желании не протиснется. Ворота оказались открыты — вот оно — великое везение. Я влетел в тёмное, огромное помещение и едва не запахал носом, споткнувшись о сноп пшеницы, боль прострелила левую руку, но у меня не было время на анализ своего состояния. Визг и грохот шагов за спиной, подгоняли лучше плети. Полудницы не знали жалости, им был чужд страх, гнев, боль. Несколько месяцев назад я чудом смог в одиночку победить одну, но тогда на мне был амулет типа “Полынь”. Узкий проём технического коридора. Я влетел в него и со всей силы хлопнул дверью, щёлкнул автоматический замок. Воздуха не хватало, под рёбрами кололо, прижавшись спиной к холодному металлу, я медленно сполз по стенке на пол. С губ сорвался тихий смех, потонувший грохоте — остриё серпа пробило дверь насквозь. В щели мелькнул алый огонёк. Рано расслабился. До следующей двери добрался на четвереньках, дёрнул за ручку — закрыто. Класс. В кромешной тьме попытался откопать в сумке фонарик, руки дрожали, пальцы едва шевелились. Неудачно упал. Шипение рации заставило подпрыгнуть. — Клим, у меня тут жопа. Вернее… — не стоило его волновать. — Заковыристая ситуация. Продолжай пить ромашку. — Я потерял тебя из виду. Ты в амбаре? Тебя засекли? Что происходит? А вот и нарастающая паника в голосе. Клим потерял контроль над происходящим и над своими эмоциями. — Да, я в амбаре. Ищу Рому. Всё в порядке. Отбой. Выбитая дверь с диким грохотом влетела в стену. Я шарахнулся в угол и ощутил поясницей уступ… нет, не уступ. Ручку ещё одной двери! “…Как пришли к жнее жнеи молодые Маё, маё, маё зеляной Жнеи молодые серпы золотые…”, — завыла эта тварь, неспешно прицеливаясь своим серпом для броска. Для неё не было разницы скосить пшеницу или пару лишних голов. На миг забыв, как дышать, я рванул ручку вниз и навалился на дверь всем телом. Звон, искры и треск ткани. Меня дёрнуло назад, серп пригвоздил платок к стене, однако не самая страшная потеря. Цех по техническому обслуживанию был разгромлен, окна под потолком выбиты, ржавчина въелась в оставленные детали. Бегло осмотрев ушибленную руку, я вытащил из сумки электрошокер и проверил заряд. Жаль, ни одного амулета против этих тварей в деревне не осталось… Клим всё пытался воссоздать хоть один, но пока безрезультатно. Его амулеты немного замедляли и дезориентировали весь класс “русалок”, коей полудницы и являлись, но именно в Русалочью неделю их сила возрастала. Помнили, суки, день, когда их выпустили в мир и, казалось, праздновали. Сосед моей бабули, дед Аким, частенько травил байки о нечисти и нежити. К фольклору русскому я был ближе некуда, хоть и не понимал в детстве, как это пригодится в будущем. Спасибо деду за просветработу, хорошо, что он не дожил до дня, когда все эти лешие, водяные, русалки и змеюки летающие начали очищать мир от собственных создателей. Радует одно: те же полудницы со своих полей не выходили, а речные русалки только возле водоёмов сидели, ну ещё на деревьях иногда затаиться могли. “Обереги” на многих работали слабо, а на некоторых и вовсе перестали. Эволюционируют, заразы, если это слово к ним вообще применимо. От Горыныча или Бабы Яги спасение сейчас всего одно — затаиться в подземном бункере и молиться. Молиться, чтобы кучка выживших учёных смогла доработать вирус и выкосить всю эту нечисть. Пока что зараза “Иван Купала” не просто оживила наши худшие кошмары, она ещё и размножаться научилась. Уцелевшие люди по деревням и сёлам разбежались, подальше от взбесившейся “цивилизации”. Пробежав по нескольким извилистым коридорам, я выскочил во внутренний дворик, моля Всевышнего, чтобы Ромка был там. Палящее солнце выжгло траву, снесённая “Горынычем” крыша небольшого помещения, служившая временным изолятором для непоседливых детей, раскурочила туалеты. — Рома, — сказал я вполголоса, пытаясь разглядеть сына в щель между воротами. Тишина. — Рома, это папа. Ты там? — повысил голос, борясь с дрожью в руках. Ощущение безвыходности удавкой стянуло горло. — Да… я тут, — донёсся слабый голос снизу. — Пить очень хочется. Не помню, когда в последний раз испытывал настолько сногсшибательное облегчение. Я реально рухнул на землю, обхватил колени руками и вновь тихо рассмеялся, раскачиваясь из стороны в сторону. Живой. Чёрт меня дери. Нашёлся. — Папа… — Всё хорошо, малыш, сейчас я тебя вытащу. Потерпи ещё пару минут… Ворота открывались при помощи магнитного ключа, которого у меня, разумеется, с собой не было. Искать по зданию — сущее безумие. Куда проще отрубить подачу энергии во двор. Где находился щиток, я помнил слабо, быстрые поиски по двору ничего не дал. Стараясь не обращать внимания на боль в руке, я включил рацию. — Приём, Клим, я нашёл Рому. Его заперли в “загоне”. Ты не помнишь, где находится щиток? — Обычно недалеко от зоны ожидания. Над ним сигнальную красную лампу вешали, чтоб ночью легко было отыскать. Поторопись, в твою сторону движутся ещё две полудницы, а у дрона кончается заряд. Выругавшись под нос, ещё раз оббежал весь периметр двора, но лампочки нигде видно не было. — Да где-то же… ага! — часть крыши закрыла обзор на неприметный столб у забора. Подлетев к нему на чистом адреналине, переключил тумблер. Ворота открылись с тихим щелчком, на выгоревшую траву, пошатываясь, вышел Рома — взъерошенный, обгоревший, с мутным взглядом. — Папа, — пробормотал, когда я подхватил его на руки. — Придушишь… — Никогда так больше не делай… — прошептал, зарывшись лицом в мокрых волосах. — Я чуть с ума не сошёл… “...В поле пашеница перестой стояла Маё, маё, маё зеляной Перестой стояла, колосом махала Маё, маё, маё зеляной”, — раздалось за спиной. — Папа! — визг Ромки оглушил. По спине пронеслись мурашки, вспыхнуло лицо. Огромная механическая туша загородила единственный открытый выход, в светящихся алым датчиках, казалось, отражалось злорадство. Механическая клешня с серпом медленно поднялась над головой. Время жатвы. — Беги, — выдохнул я и, поставив Ромку, на землю быстро сунул ему в руку сигнальную ракету. — Выстрели, как просигналит колокол на закате, и дядя Клим тебя заберёт. — Но… — Беги! — рявкнул я и толкнул его в сторону, уводя внимание полудницы на себя. Круглая голова с гудящим процессором со скрежетом повернулась в мою сторону, выгнулось длинное металлическое тело, готовясь к прыжку. Я до боли стиснул в руках шокер, понимая, что такую громадину разве что пощекочу им, но другого оружия с собой не было. Клим не знал, что у нас закончились весь боезапас. “Лишь бы Ромка не видел, как она меня убьёт”, — подумал, пятясь к “зоне ожидания”. Чёткое понимание — “вот и всё”, лязг и искры при соприкосновении серпа и ворот. Я рванул к противоположной стене, увлекая полудницу за собой. Эмоции ушли на задний план, взгляд скользил по слабым местам, отмечал, где заржавела обшивка, где раскрутились болты. Одна клешня заметно барахлила, пшеница забилась в шарнирное соединение на ноге… Взмах серпа, уворот, попытка сбить трёхметровую махину чётким ударом в корпус. Провал. Затрещал электрошокер, зазвенело в ушах при попадании клешни прямо в висок, да, по касательной, но кожу рассекло. Чуть ниже — попало бы по импланту. Так эти твари нас и отличали от детей: они видели механические и электронные составляющие улучшенных тел. Попытка встать на одну ступень с искусственным интеллектом и механическими организмами привела к катастрофе. То, что должно было служить, захотело большего. Решило стать Богом и перезапустить цивилизацию. “Судный день” — точка отсчёта, разделившая мир на до и после. Восстание машин против своих создателей. — Прощай… Ромка… — прошептал я, наблюдая, как полудница заносит серп в последний раз. Увернуться не успею, бежать некуда. Оглушительный хлопок и яркая вспышка. Я машинально закрыл глаза руками, вжавшись спиной в стену. Скрежет пронёсся над головой, из динамик вырвался пронзительный писк на одной ноте. — Папа, беги! И я побежал, едва соображая, что вообще происходит: отменяется ли героическая гибель или это очередная отсрочка неизбежного. Ромка стоял в воротах с ракетницей в руках. Чудо, но единственный заряд попал в ослабленный шов на затылке. Не убил, но, похоже, повредил сенсоры, отвечающие за распознавание объектов. Подхватив сына на руки, я помчался к выходу: ещё немного, и на шум стянется вся нечисть вокруг. На этапе разработки идея назвать машины в честь мифологических существ казалась отличной, а сейчас… впрочем, ладно, идея всё ещё прекрасная. Превращает обезумевший мир в чудовищную сказку. — Папа, у тебя кровь, — пролепетал Ромка, когда мы выскочили в поле. — Ты умрёшь? — Конечно, но, надеюсь, что не сегодня, — ответил я, всматриваясь в поблескивающие фигуры полудниц, серебристыми точками двигающиеся в наши стороны. Боли я вновь не чувствовал, как и жажды, нёсся, прижимая к себе Ромку, на каких-то сверхчеловеческих силах. А в ушах звенел голос Вики, искажённый мобильной связью: “Они сошли с ума, хватай Рому и беги из города! Как можно дальше от…” Она не успела тогда договорить, а через полчаса над городом уже гудела сирена. Вот так из папы выходного дня я стал полноценным отцом, совершенно неготовый ни к новой роли, ни к новому миру. — Хочу к маме, — внезапно всхлипнул Рома, уткнувшись мокрым лицом мне в шею. — Я… тоже… — выдохнул на бегу чистую правду. Хотелось вернуться на шесть лет назад: в беззаботную юность, в яркий роман с однокурсницей. В тот год, когда все верили, что мир станет лучше, ведь теперь русалки очищали водоёмы и пляжи, спасали утопающих. Добродушные полудницы с песнями работали в полях, лешие следили за порядком в лесу, как и множество других роботов, занявших своё место… Впрочем, в чём-то мы были правы: программа Иван Купала очистила природу от главных паразитов. Загнала обратно едва ли не в каменный век. И если примитивные роботы продолжали выполнять заложенную в них программу, то искусственный интеллект, занявший все точки управления техникой, планомерно уничтожал всё взрослое население. Не трогали только детей и подростков, которые ещё не успели подвергнуться имплантированию. Поколение, вынужденное преклониться перед машиной. — Они нас догоняют… догоняют… папа… — Закрой глаза и ничего не бойся, — я постарался сказать это как можно беззаботнее. Быстрее бежать через высокую пшеницу я просто физически не мог. В сумке затрещала рация. Где-то позади рухнул дрон. Песня полудниц становилась всё громче и громче. — Приём, это Адам, — сказал в рацию, остановившись. — Клим… прости меня, но другого выхода просто нет. Рома в восточном секторе. Забери его. — Папа, что ты… нет! — Беги вперёд и не оборачивайся. — Нет! — он вцепился в мою руку. — Рома… — Не оставляй меня одного! Не бросай меня… как… мама. — Она тебя не бросала. Просто… иногда в жизни случается много дерьма. Возьми компас и иди на восток. Слышишь меня, Рома? — я тряхнул его за плечи. — Будь сильным. — Не уходи, — по опухшим щекам потоком бежали слёзы. — Не бросай меня, папа. По телу пронеслась крупная дрожь, если бы я только мог… но если не уведу этих тварей: меня убьют, а Ромку заморят голодом в зоне ожидания. А Клим… Клим попытается спасти его ради меня, но... Сердце болезненно сжалось. Он был моим лучшим другом ещё до катастрофы. Мы снимали одну квартиру из-за финансовой выгоды, будучи студентами разных факультетов. Клим не бросил меня в беде в тот момент, когда весь мир сошёл с ума, а мы тогда уже год, как не жили на одной территории из-за работы в разных концах города. — Беги, Рома… — едва слышно прошептал, сделав шаг назад. — Слушайся дядю Клима. Ещё один шаг, головокружение и тошнота. Очередной порог неизбежности. Выбор между плохой концовкой и кошмарно-ужасной. — А ну, стой, придурок! — заорала рация. — И не шевелись! Я… — шум помех, — рядом. Грохот трактора заглушил завывания полудниц. Я не верил своим глазам: Клим взял машину, выбрался из безопасного убежища и… мчался нам на помощь? Похоже, я недооценивал силу заваренной ромашки. — Быстро забирайтесь! — затрещала рация. Дверца кабины распахнулась, тормозить Клим не собирался. И правильно, полудницы окружали нас полумесяцем, отрезая пути отступления. — Рома, держись! Последний рывок. Ромка с визгом влетел в кабину, я запрыгнул следом и уставился на взъерошенного, бледного до синевы Клима, вцепившегося в огромный руль тонкими пальцами. Мы мчались по полю. Одна надежда, что не вылезет кто-нибудь опаснее и не закончит это безумное путешествие. Что-то с лязгом врезалось сзади, тряхнуло трактор, едва не опрокинув набок. — Амулет активируй! Он в сумке! Я его не доработал ещё, но, может, сработает! — Клим пытался прорваться к краю поля, но второй удар и скрежет металла о металл тут же напомнили, что полудницы куда быстрее едва живого трактора. — Это “Полынь”? — я трясущимися руками вынул штуку, похожую на давно устаревшую модель смартфона. Дисплей мигнул надписью: “Активировать протокол: “Технология возделывания сильной яровой пшеницы на зерно”?”. Я выкрутил динамик на полную громкость и нажал: “Да”. — Кущение яровой пшеницы зависит не только от температуры, но и увлажнения почвы. Лучшие условия для кущения — температура почвы 10-12°С, в этом случае оно проходит до 26 дней. Более низкие температуры 10-5°С ускоряют процесс кущения до 11-14 дней, — полился знакомый с института голос профессора Движи΄нского. Его лекции Клим до сих пор бережно хранил и пытался на основе аудиоматериала создать рабочую “Полынь” против полудниц. И тут трактор заглох. Свобода была так близко. — Выходите! Быстро! Если он рабочий, мы успеем. Если нет, то никакой трактор не спасёт от этих железяк! — Клим схватил Ромку и сумку, спрыгивая на землю. Полудницы уже подобрались вплотную к нам, но усыпляющий практически всех студентов тон лектора Движинского заставил их замереть и будто бы прислушаться. — Биологической особенностью сортов яровой пшеницы сибирской селекции является их способность вегетировать при резкой смене среднесуточных температур от 5 до 25°С. Самыми чувствительными к заморозкам и низким положительным температурам растения пшеницы в фазу цветения и молочной спелости. Снижение температуры ниже 12°С приводит к увеличению стерильной пыльцы, а 0- -2°С в молочную спелость и -2 - -4°С в тестообразную спелость снижается всхожесть семян до 20-40%, — продолжал вещать Константин Анатольевич, а мы, стараясь не сорваться на бег, принялись отступать к краю поля. Дальше этим тварям программа не даст продвинуться. Искусственным интеллектом они пока что не обладали. Вспомнились слова деда Акима: — Если тебе повстречается полудница, не робей, а главное, не беги. Начни с ней беседу о посевах, а сам медленно отступай. Надоест ей за тобой бродить, она и отстанет. — Твою ж мать, — пискнул Рома, когда мы вышли с поля на дорогу. — Не ругайся, — включил отца я, хотя сам едва не сказал то же самое. — Два придурка. Порывистые объятия Клима заставили ненадолго задохнуться. Тело потряхивало от стресса, кровь пропитала ворот светлой рубашки, ныла рука, но осознание, что жизнь продолжается каркающим смехом вырвалось из груди. Пусть мир катится в бездну, пусть повсюду ходит механическая нечисть. На всё плевать! Главное, мы все живы. — Не знаю, как вы, а я сегодня любой ценой хочу сожрать малиновый пирог, — сказал, потянув их в сторону своего грузовика. — Ты до убежища вначале доедь, — сварливо сказал Клим, — может, приоритеты поменяются. — Неа. Хочу пирог и спрятаться от этого палящего солнца на пару суток. Клим лишь фыркнул и, сняв очки, протёр их салфеткой. — А я хочу пирог с клубникой, — наконец изрёк Рома и первым влез в кабину. — Можно и с клубникой, — я затащил его к себе на колени и крепко обнял. — Только пообещай, что больше не сбежишь на вечеринку к полудницам. — Я подумаю. — Я тебе «жучок» в голову вживлю, ещё раз такое повторится, — прошипел Клим, устроившись за рулём. — Разбаловал тебя папка. В боковое зеркало хорошо было видно, как раздулись обгоревшие щёки, знал по собственному опыту, как Роме сложно было не ответить гадостью на гадость. Но, о чудо, сдержался. — Спасибо, что приехал за нами, дядя Клим. — Спасибо, что не померли. — Да, не пришлось нас воскрешать, чтобы грохнуть ещё раз, — фыркнул я. — Именно. Машина тронулась, поднялась дорожная пыль, огромные силуэты полудниц остались позади, и я отметил про себя, что принимаю их, как должное. Человек привыкает ко всему. Главное, чтобы рядом были те, ради кого стоит жить.