Калуш хмыкнул, поднимая на меня взгляд. Глаза у него были прозрачные, но с более тёмным оттенком, как у всех полукровок. В данном случае, оттенок этот оказался карий. Прозрачный карий. Кому как, мне стало не очень по себе, но алкоголь уже начал бодрить, поэтому голос интуиции я отмела как несущественное препятствие. – С чего такая щедрость? – угрюмо проворчал негодяй, когда я подвинулась ближе. – Кристаллами разжиться хочешь? – прямо спросила я, доставая из кармана съедобную бумагу с рисунком. – Это где? – спросил Калуш, старательно сдерживая вспыхнувший жадный интерес. – В Седых Скалах. – Тю, – фыркнул он разочаровано. – Сама туда тащись! – А я там была. – Врёшь. – Не-а, – я достала из кармана платёжный кристалл и повертела им перед носом мерзавца. Он попытался было его выхватить, но я успела увести руку. – Узнаю работу Хелы, – нехотя признал он. – И что, они там вот такие и есть? Серые? Напоминашка: серые кристаллы – самые энергоёмкие, они же – редкие. Реже встречаются, чем зелёные и синие. – Там они такие и есть, – заверила его я. – А ещё они во-от… – я посмотрела на свои ладони и развела их ещё дальше. – Во-от такенные. – Тебе это зачем? Алкоголь начал действовать и мир вокруг окрасился в мягкие зеленоватые тона. Я мужественно задавила желание икнуть и удивилась: – Зачем мне кристаллы? Да ещё серые. – Ну… да… да… – согласился Калуш. – Спрошу по-другому. Зачем это мне? – Слушай. У меня там на дне яхта лежит, понимаешь. Яхта, да. Двадцать сердец. Ну, я думаю, половина более-менее там нормальные… заменить надо половину. Серыми… ик… кристаллами из Седых, мать их, скал. С тебя, короче, машина, оборудование для огранки. Я привожу кристаллы, забираю себе большие, а всё остальное твоё. А? Там немерено будет, вот увидишь. – Десять больших кристаллов? – недоверчиво уточнил Калуш. – Ага. – А остальное мне? – Абсолютно всё тебе. – А звери? – А, да, звери, – я отпила ещё зелёной бурды из стакана, сразу стало ещё теплее и приятнее. – Ну, я это. Я гонщик экстра-класса. Рита Райан, может, слышал? Не слышал? Поедешь во Фрост, сеанс с Галанетом запроси. И так и скажи туда, в микрофон: Рита Райан, гонщица. Понял? Там тебе на шесть экранов вывалится, кто такая. Да не трусь ты! – я похлопала его по плечу. – С Ником я уже смоталась туда. Кристаллов надрали – во! Но мне нужны большие. И чтоб гаврики твои меня с первого слова слушали, а не как этот… этот… этот… – Пентюх, – Калуш с удовольствием подсказал как обозвать Ника. – Пентюх, вот! – слово мне понравилось. – Пентюх, ха. Что есть пентюх? – Э-э… дурак. – Ага. Ну так как? По рукам? Возле входа в питейную произошло какое-то смятение. Я прищурилась, но понять ничего сходу не смогла. Ну, и ладночки. Пошарила по столешнице в поисках закуси, пальцы сгребли бумагу с рисунком и от руки набросанной картой проезда к серым кристаллам в Седых Скалах. А она же съедобная, радостно вспомнила я слова Хелы. И правда, съедобная. Даже вкусная, солоноватая такая, как раз местное пойло заесть.. – Эй! – заорал Калуш, сообразив, что тут происходит что-то не то. – А ну отдай сейчас же! Моё! Он попытался было отнять у меня бумагу, но я увернулась, отскочила и показала ему фак одной рукой. Вторая рука яростно запихивала в рот остатки. Я поразилась тому, как она действует сама по себе, даже не дожидаясь команды от мозга. От мозга? Новая мысль поразила меня своей чистотой. Какой мозг? Где мозг? – Мозг низвергнулся в Мальстрем, – глубокомысленно сообщил Фрэнк. – Сам ты… в маль… мас… тьфу! – Пьянь! – злобно выразился Калуш, пытаясь добраться до меня. – Выплюнь каку. Выплюнь сейчас же! Его прозрачные глаза вдруг впились в мои. Я не смогла отвести взгляд, хотя удивилась, ведь так быть не должно. – Выплюнь сейчас же! – голос негодяя грянул будто гром с небес. Я рефлекторно выплюнула и только потом стала озираться в поисках динамика, исторгнувшего этот дикий рык. Ничего не нашла. Только Пом, пав на четвереньки, ковырял ножом выплюнутую мной бумагу. Слюна произвела на неё сильное воздействие! Ну, съедобная штука, съедобная, что вы хотите. Хела пекла, не абы кто. За спиной Пома топтались двое амбалов, смотрели то на него, то на меня, то друг на друга. Меня пробило на истерический хихикс: – А калушата-то не помиковичи! Не помиковичи! – Чего-о? – Не помиковичи, а по-ми-ков-ны! – я постаралась все слова выговорить раздельно, и у меня неожиданно получилось. – Чего-о-о?!! Амбалы дружно шагнули ко мне, сжимая кулаки. Тут вдруг Хела нарисовалась, красавица. У неё почему-то в руках была какая-то здоровенная чёрная труба и концом этой трубы она водила туда-сюда, туда-сюда. Движение завораживало. – Пьянь, – сказал над моим ухом голос Ника. – Пьянь галактическая, одна штука. Я хотела ответить «сам ты пьянь», но зелёное пойло меня окончательно добило. Дальше как в тумане. Помню, мне было безумно весело, и я решила спеть, подумала сначала скопировать Ритму Свенсен. Но вместо «Перевала семи ветров», классики из золотого фонда Федерации, почему-то получился марш портовых грузчиков «Склеил я красотку, а она мужик!». Ладно, тут мелодия пободрее будет! Споём всей округе марш грузчиков, пусть подпевают. – Дай ей в рыло, – откуда-то из далёка, вовсе не прекрасного, донёсся полный ненависти голос Хелы. – Она же не уймётся! – Кому в рыло? – взревела я. – В какое рыло? Где? Покажите мне это рыло! Я ему… я щас… да я… да в него! С ноги! С ноги не получилось, я потеряла равновесие и уткнулась во что-то холодное. Снег, что ли? Почему снег? У меня в голове окончательно всё спуталось и перемешалось. И наступила темнота.

* * *

Голова болела. Болела так, что хоть об стенку бейся. Но я не могла даже пальцем пошевелить, на любое движение пульсация боли в голове усиливалась в разы. Казалось, будто у меня между ушей надут огромный гелиевый шар. И если я сдвинусь с месте хоть как-то, он тут же лопнет. И из него вытечет всё. Всё абсолютно. – Фрэнк, – простонала я мысленно. – Перепел, – отозвался тот. – Что? – от удивления шар мой даже болеть стал меньше. – Твоё состояние называется «гордая птица перепил», – сухо объяснил Фрэнк. – Чем лечить? – Подобным. – А где находится подобное? Я так и не смогла вспомнить, что же я пила. Стакан – помнила, карие прозрачные глаза Пома Калуша помнила. А больше ничего. Я с трудом воздвиглась на постели, переждала термоядерную вспышку боли. Надо было найти санузел. А потом уже пробовать отыскать подобное. О-о-о-о, бедная моя голова! Дверь распахнулась с мерзким скрипом, разорвавшим мою душу на множество тряпочек. – Очухалась? – голос Хелы прозвучал ещё неприятнее. Я закрыла глаза и не ответила. Хотелось сдохнуть. Вот прямо сейчас. – На, пей. Под нос мне подсунули кружку. От запаха содержимого меня замутило. – Эй, не вздумай снова блевать! Убью! – Не… верещи… – простонала я. – Тогда пей. До дна. Это антипохмельная сыворотка. Нейтрализует токсины. Пришлось выпить. С огромным трудом, надо сказать. Но уже на середине стакана головная боль перешла от стадии «смерть моя, где же ты, где?!» к состоянию «нестерпимо, но – не дождётесь». – Пей ещё. – Не могу. Лопну. – Лопайся. Только выпей. Пришлось вогнать в себя ещё одну кружку. Пойло на редкость гадостное, солоноватое и одновременное какое-то ванильное, оно щипало язык и заставляло слезиться глаза. – Встать можешь? В санузел провожу. Санузел это было прямо хорошо. И очень вовремя! Я с наслаждением привела себя в порядок, замоталась в огромное полотенце. И вдруг увидела себя в зеркале. – Чего орёшь? – всунулась в дверь Хела. – А-а, привидение увидала! Ну, смотри, смотри. Любуйся. – Зараза крионская, – простонала я. – Никакого в тебе сострадания! Но Хела уже закрыла дверь. Всё она слышала, просто мимо ушей пропустила. Решила не отвечать. Я опёрлась ладонями о допотопный умывальник и уставилась в зеркало. Оттуда глядело на меня налитыми кровью бычьими глазами отменное страховидло. Щёки ввалились, нос распух, с губами тоже что-то произошло. Кто-то дал мне по роже? Или я сама обо что-то треснулась? Память молчала. Голову постепенно отпускало. Переданное Хелой лекарство начало действовать. Руки и ноги ещё двигались не совсем точно – срываться в форсаж в таком состоянии лучше даже не пробовать, – но в целом жизнь налаживалась. – Держи хвост плазмоганом, подруга, – сказала я своему отражению в зеркале. – Они не дождутся. И показала фак обеими руками тем самым им, которые ждут. Съели? Вот и славно. А я сейчас спущусь и выпью местного вродечаю.

* * *

На кухне обнаружился Ник. Увидел меня, покачал головой, но молча встал, нагрёб из мультиварки еды в большую плошку и подвинул ко мне: – Ешь. Пахло одуряюще. Головная боль утихла, хотя ещё не прошла полностью, и проснулся волчий аппетит. – Спасибо, – поблагодарила я и набросилась на вкусноту. Я ела, а Ник смотрел. Если бы с осуждением, я бы взвилась, но в его взгляде было что-то другое. Я затруднилась определить, что. Разочарование? Брезгливая жалость? – Ещё кормишь её, – заворчала Хела, появляясь на кухне. Она тоже взяла себе еды, устроилась с краю стола, подальше от меня. – Ну, что вы все в самом деле! – не выдержала я. – Да, напилась. Мне сейчас стыдно. – Что стыдно – это хорошо, – язвительно сказала Хела. – Стыдиться там есть чего! – А добивать зачем? – угрюмо спросила я, опуская голову. – Так с тебя же как с шестилапа вода! Нагуевертила, и сидишь. – Хела, – внятно сказал Ник. – Уймись. – А что Хела, что Хела-то! – возмутилась полукровка. – Кто за ней подтирал, ты, что ли?! А теперь Хела! – Я не помню, – тихо сказала я, берясь за виски, где снова начала возрождаться боль. – Ещё бы ты помнила, – злобно выразилась Хела, – после трёх стаканов зеленухи. – Я заплатила за два, – вяло отбивалась я. – А третий заглотила бесплатно. Спёрла с первого же попавшегося тебе под ноги столика. – У-у-у, – простонала я. – Не помню. – Да, Райан, – уничижающе выговорила Хела. – Зеленуха – это прямо вот не твоё совсем. Не пей больше! – Где ж ты раньше была с таким-то советом… – Из дома не выходи, – хмуро потребовал Ник. – А то что? – возмутилась я. – Я понимаю, я вчера была не слишком, но что ты меня как каторжную запирать вздумал вдруг? – Что ты у Помикуторака из рук выхватила и сожрала? – мрачно поинтересовался Ник. – Чего? – не поняла я. – Что я сожрала? У кого? – Я сам видел, как ты это ела! – Пом по всему поселению бегает как усратый, – уведомила Хела. – Орёт, нож точит, обещает пустить тебя на котлеты по оригинальному рецепту собственной бабушки из славного племени крионских людоедов. Я вот думаю, может, сдать тебя ему со всеми твоими потрохами? – Не слушай её, – угрюмо выговорил Ник. – Крионцы никогда не жрали друг друга. И людей тоже. У них табу на мясо разумных в подкорке прописано. Пом сволочь и гад, но не людоед. – А жаль, – ядовито выговорила Хела. – А то я тоже хочу котлеты! Мне-то, в отличие от Пома, за фаршем бегать не надо, рядом сидит! – Хела, – оборвал её Ник. Хела с ворчанием умолкла. Я поставила локти на стол и опустила на сцепленные пальцы окаянную свою голову: – Не помню… Не помню я ничего! – Поэтому сиди и не высовывайся, – заявил Ник. – Ко мне Пом не вломится. Не посмеет. Я подлила себе ещё вродечая. Хела называла его травником, хотя какая тут трава, кругом сугробы. Напиток готовился из сушёных плодов местных низкорослых кустарников. Причём снова логики не ищи: тот куст, который давал розовые ягоды, звался черноягодником, а тот, на котором росли чёрные продолговатые стручки, – снежным яблоком, а собственно тот, где росло что-то вроде сморщенных яблок всех оттенков синевато-белого местные называли буроплод. От «бурый» надо думать. Но бурый цвет там и близко не ночевал нигде. Торчавшие прямо из снега веточки врезались в глаза кислотно-оранжевым. Закроешь веки, и отпечатавшийся на сетчатке след стоит ещё долго. К концу дня я с ума сошла от безделья. Вначале я подумала, что неплохо бы поспать. Сон не пришёл. Я промучилась примерно час, потом плюнула и встала. Умылась, вымыла голову, спустилась на кухню. Там никого не оказалось: Ник ушёл к своему драгоценному крилю, отбирать лучшие экземпляры для продажи, Хела торчала в своей мастерской. Гранила кристаллы, о чём свидетельствовала табличка на запертой двери: «не влезай – убьёт». Для убедительности рядом с фразой отпечатали штампом череп и молнию. Я пошарила в карманах, нашла завалявшийся карандаш и слегка подправила арт-объект. Ну, чтобы череп не выглядел таким убогим. А ещё через час я окончательно сошла с ума от безделья! Нет, ну сидеть в доме! Я уже согласна была мыть резервуар из-под криля, только бы не торчать в тишине и одиночестве. Галанета нет – как-то я смирилась, хоть и с трудом, но чтобы ещё и поговорить было не с кем… Не могу! Я оделась и вышла во двор. Н-да… Оттепель по-крионски – та ещё дрянь. Поскольку снега навалено выше крыши – иногда буквально! – то вся эта снежная масса не способна растаять за одну ночь. Зато вместо снежинок несёт с неба ледяной дождь. Он обмерзает на лету, и всё вокруг превращается в один гигантский каток. Солнца нет. Теней нет. Зеленуху пить больше ни за что не стану, она память жрёт. Тоска. – Тоска, – включился вдруг Фрэнк, – это эмоциональное состояние человека, характеризующееся мучительной грустью, душевной тревогой, беспокойством… – Заткнись, – привычно велела я ему. – А поговорить? – скорбно вопросил виртуальный помощник. – О чём? – О жизни и о зиме, – предложила ну офигеть какую весёлую тему поганая нейросетка. – О зиме чего говорить, вон она, любуйся, – неласково сказала я. – Сверху, снизу, справа, слева. А о жизни… Тут Криос, здесь жизни нет. – Вы не правы, – вежливо заметил Фрэнк. – По меньшей мере, одна форма жизни идёт сейчас по улице. Не уверен, правда, что разумная… По улице шёл Помикуторак Калуш собствненой персоной. Ничего он не орал и ножом не махал, спокойно шёл. – А, – сказал он, подходя ближе, – Райан. Ты-то мне и нужна. – Зачем? – спросила я, засовывая кулаки в карманы. Перчатки не надела! А снаружи хоть и оттепель, да зато ветер сырой, промозглый, и на ледяной дождь атмосферу периодически пробивает. – Видишь ли, – задушевным голосом выговорил Пом, – ты вчера назвала моих воинов девочками. Они обиделись. – Не помню, – заявила я. – Зеленуха, – покивал Пом. – Бывает. Провалы в памяти при похмелье после зеленухи, имею в виду. Но мои бойцы зато помнят. Они-то, в отличие от тебя, зеленуху пить умеют. На буйного в острой стадии психоза, каким его описала Хела, Пом нисколько не походил. Разговаривает вежливо, спокойным голосом. Нож тоже в ножнах висит, Калуш даже ладонь на рукоять не положил. Вообще, судя по всему, выхватывать клинок и им размахивать не собирается нисколько. И где? Ор бешеный, спрашиваю, где? И угрозы крионской бабушкой-людоедкой. – И что? – я совершенно не понимала, чего негодяю от меня надо. Мирный вид и спокойный голос сбивали с толку. – И они обиделись, Райан, – печально улыбнулся Пом. – Знаешь, я за них тоже обиделся. Хорошие же парни! Нельзя с ними так. – Ну… это… передай им мои извинения… – сказала я. – Я не хотела! Это всё зеленуха. – Как у тебя всё просто, – покачал головой Пом. – Может, в вашей Галактике всем на всех плевать, а у нас здесь Криос, нам тут обидно, что всякие галактические фифы нас за второй сорт держат. – Что тебе нужно? – прямо спросила я. – Энерго, – Пом потёр пальцы, будто пересчитывал платёжные кристаллы. – Проще говоря, камушки, Райан, камушки. То есть, серые кристаллы. В качестве компенсации морального ущерба. – А где я их возьму? – удивилась я. Пом сдвинул шапку, почесал в затылке и сообщил со вселенской печалью в голосе:. – Засада. Я развела руками. Что я могла сказать? Не хотела я зеленуху пить! Так вышло. Что же теперь, убивать? – Но я кое-что придумал. Ты ж у нас гонщик, верно? – Лучшая из лучших,– заявила я. – Вот! – воздел Пом палец. – Сейчас поедешь с нами к Морозеру, туда, где ты целую щётку серых кристаллов видела. И поможешь оттуда свалить по-быстрому. Две-три ходки и мы в расчёте.