Спуск на лёд Бозболы́ка дался отряду намного тяжелее, чем всем казалось изначально. Крутой обрыв, промытый обильными осенними дождями и замёрзший в гладкий ледяной раскат у самого берега, требовал от мойы́ров почти животной цепкости. Впрочем, и сама скотина двигалась с неуверенностью и страхом – туйе́ки упирались, хрипели, тянули поводья в сторону, вызывая окрики и ругань людей, выдували от напряжения из ноздрей длинные кроваво-красные пузыри из-за лопнувших на морозе сосудов; стенава́ррские лошади, несмотря на свой вес, скользили, с глухим стуком выбивая искры из промерзшей породы. Первым же, кто наступил на замёрзшую гладь Бозболы́ка, оказался не возглавлявший отряд Ерасы́л, а сам Оспа́н Кари́й – слепец будто бы полностью был уверен в том, что первый шаг в ледяную неизбежность реки обязан принадлежать именно ему. Ледяная поверхность под подшитым войлоком сапогом старика отозвалась вовсе не треском, а глубоким, еле слышным нутряным гулом. Так может гудеть натянутая тетива тяжелого сложного лука, когда её наконец отпускают в тишине, выбрав нужную цель – длинно, вибрирующе, отдаваясь прямо в пятки. – Крепкий, – прошелестел старик, и сухой пар из его рта тут же опал инеем на мохнатый воротник. – Здесь крепкий. Пока. Отряд оседал на лёд медленно, потянув за собой волосяной аркан, сплетённый из конских хвостов. Люди дергали за поводья обезумевших от запаха речной сырости туйе́ков, хо́йи жались в плотный, дрожащий ком, а дахга́ллы – обычно свирепые, поджарые псы – теперь поджимали хвосты и шли, низко опустив морды к насту, будто чуяли под ногами не застывшую воду, а заснувшего зверя. Ерасы́л шёл вторым, сразу за стариком. Пальцы в тяжелой кожаной рукавице судорожно сжимали повод передового туйе́ка. Замыкающим поставлен был другой Старший – молодой ещё, кареглазый Нурла́н, коренастый и широкоплечий, с детским, безбородым подбородком. Всего одну полную Луну назад в старом ауле отгремел его помолвочный той. Нурла́н всё время перехода шептал про себя имя невесты – Фари́за, Фари́за... – точно оберег от лютого мороза. Он был наверное единственным, чьи глаза в этом отряде ещё сохраняли теплый, живой блеск. Стоило пройти полсотни шагов в глубину каньона, как мир за пределами льда будто бы умер. Туман, сверху казавшийся какой-то безобидной дымкой, здесь внизу обратился для вступивших на лёд людей в плотную, клейкую массу, напоминавшую густой, непросвечивающий кумыс. Он будто стоял по пояс, но местами угрожающе наплывал тяжелыми, серыми пластами выше голов отдельных мойы́ров, полностью скрывая их силуэты, не говоря уж про хо́йев и дахга́ллов. Берега и вовсе будто бы исчезли из поля зрения, а скалы каньона полностью растворились. Единственной же нитью, связывавшей два десятка душ с землёй, остался звук: сухой, монотонный, словно стеклянный звон нескольких коныра́у на посохе Оспа́на. Динь. Шаг. Дон. Шаг. А под этой тонкой цепью бредущих людей река продолжала жить своей жизнью. Бозболы́к явно не спал – он дышал подо льдом, люди и животные чувствовали это. Снизу до слуха каждого из живых доносился протяжный и как будто тоскливый стон, от которого могло буквально сводить зубы, либо короткий и сухой хруст, похожий на звук ломающихся сосновых брёвен. – Это всё шуга трётся о нижнюю кромку ледяного покрова реки, – даже не поворачивая головы, произнёс Оспа́н, но его голос потонул в густом тумане. – Она обтачивает ледяной монолит. Ерасы́л, если лёд под тобой замолчит – значит, под ногами остался только воздух, а сам лёд тонок. Оттого слушай внимательно и передай остальным. Сколько они прошли таким образом, сколько поленьев могло сгореть в костре за это время, разобрать было решительно невозможно. Время словно окончательно потеряло любые формы и даже очертания, превращаясь в один-единственный бесконечный шаг во всепоглощающем тумане. И в этот момент справа, из самой густой, молочно-белой части туманного киселя, донёсся чей-то негромкий голос, наполненный тёплом, как дыхание у семейного очага, и с запахами сушёного ченги́ля и топлёного масла. – Ерасы́л… Ерасы́л-жан, где ты?.. Старший, услышав это, замер. Аркан, который он сжимал в руке, натянулся со звоном струны. – Ерасы́л, почему ты бросил нас… Зачем ты ушёл с чужими, не оставшись с нами? Дети не одну уже ночь беспрестанно плачут. Ой, у меня костёр погас! Я не смогу их согреть одна, Ерасы́л… Подойди, жан, помоги мне шубу снять… Этот голос Ерасы́л бы узнал из тысячи, ведь он принадлежал Айгери́м. Его жене. Тот самый грудной, чуть хрипловатый и любимый голос, который он, как правило, слышал перед каждым выездом на дальний пастбищный перегон или ночной конный дозор. Сердце Ерасы́ла, казалось, сорвалось и ударило его в рёбра да с такой силой и яростью, что у Старшего в глазах вспыхнули багровые искры. – Это же она… – выдохнул он, и ноги будто сами качнулись вправо, сбиваясь со следа шедшего перед ним слепца. – Ата́, это же Айгери́м… Она должна была выехать с другим отрядом, что шёл ещё до нас, вдоль реки. Видимо, отстала от него, она здесь с детьми! – Стой, дурак молодой! – Посох старика с размаху вонзился в лёд перед сапогом Ерасы́ла. Бронзовые коныра́у на асатая́ке рябью рассыпали сухой, злой звон вокруг Старшего. – Вслушайся, внимательно! Вслушайся ушами, а не своим глупым, неразумным сердцем! Ерасы́л тяжело дышал, шатаясь от неуверенности на скользком льду. – Твоя жена родилась в роду клановых маза́ров, – чеканя каждое слово, прошипел старик. – Десять лет она каждый вечер ждёт тебя. Назовет ли маза́рка дорогого ей мужа по имени, когда рядом столько чужих ушей? Вспомни, юноша, как Айгери́м зовёт тебя на людях! Ерасы́л от слов старика застыл на месте. Холодный пот, выступивший на его разгорячённом лбу, мгновенно превратился в колючие ледяные иглы, впившиеся в кожу и возвращавшие ему рассудок. «Да, Айгери́м никогда не посмела бы окликнуть меня по имени при других людях, а уж тем более, обращаясь ко мне словом «жан». Для неё я «отахасы́» – хозяин дома, именно так она меня зовёт при чужих, даже при родне. А порой ей и слов не надо, достаточно просто посмотреть мне в глаза». А голос из тумана всё звал и звал, и с каждым разом всё настойчивее, но в нём стали проступать какие-то странные, словно металлические ноты – будто какое-то совершенно чужое существо пыталось выговорить чуждые ей человеческие слова: – Ер… асы́л… и… ди сю… уда… ту… ут те… эпло… – Это всё мороки Дыхания Ульге́ня, – сурово прошептал Оспа́н, обращаясь к Ерасы́лу. – Оно пробует прочность твоего нутра на излом, поэтому держи аркан, Старший, и продолжай шагать за мной под звон коныра́у! Динь. Шаг. Дон. Шаг. Ерасы́л встряхнул головой, сжал челюсти так, что аж зубы неприятно заскрипели, и сделал следующий шаг вперёд за Оспа́ном. За его спиной плач в тумане сменился сухим, злобным шипением, напоминающим шипение разъярённой степной гадюки, а затем затих в белой пелене.