Оспа́н Кари́й стоял на льду без движения, его сутулая спина, немного подрагивавшая от глубокого дыхания старика, в этот момент показалась Ерасы́лу совсем маленькой, сухой, почти что невесомой под старым истрёпанным полушубком. – Теперь посох бессилен, – тихо промолвил старик, словно констатируя изменение направления ветра. – Ульге́нь выпил его звон подчистую. Затем он опустился прямо на мокрый от тумана лёд, не заботясь о том, что его стариковские кости могут промёрзнуть, сбросил свои рукавицы. Его тонкие пальцы – немного кривые, с потемневшими, задубевшими уже от старости ногтями – судорожно, но умело и ловко рванули завязки кожаного чехла, что всё это время болтался за спиной. Ерасы́л упал рядом со стариком на колени, закрывая тем самым старика своей широкой спиной от злого позёмка, который вдруг начал закручивать по льду Бозболы́ка первые небольшие белые вьюжные змейки, которые пытались ужалить каждый палец старика. Из своего чехла старик достал кобы́з. Это был старый, потемневший инструмент, вырезанный из цельного куска реликтового арча́. Его немного выпуклый и изогнутый корпус был обтянут сухой обработанной кожей туйе́ка, и на удивление не две, как обычно, а три струны – толстые и сплетённые из неокрашенного конского волоса – казались абсолютно черными на фоне окружавшего отряд белого ада на речном льду. – Ата́… Кобы́з? Здесь?! Сейчас? – выдохнул изумлённо Ерасы́л, и густой пар от его дыхания тут же осел тонким инеем на воротнике его шубы. – Посох просит ответов у воздуха, – ответил старый Оспа́н, и его незрячие белые глаза впервые дрогнули будто от сожаления – так вздрагивает обычно вода, в которую недавно бросили камень. – А мой кобы́з привык просить ответа у кости. А кость этой реки в этот сезон – лёд под нашими ногами. Голые пальцы старика, уже белые, как рыбье брюхо, уверенно легли на струны тёмного инструмента. От его пальцев шёл слабый, немного сладковатый запах словно отмирающей на морозе кожи. Дугообразный смычок в его руке, изготовленный из гибкой ветви та́вольника и с костяной рукоятью из рога сайгака, прижался к колену, будто прильнув к нему. Старик не выказал никаких чувств, не поморщился – мороз он воспринимал как ещё одного духа, которому нужно было подчиниться. Уууу-ыыыыы… Звук стал выползать из деревянного чрева кобы́за – будто раненый зверь из своей норы – и был схож с горловым, древним стоном волчицы, который свился с гулом степного бурана в одну тонкую, но крепкую нить. Он не стал держаться за воздух, а тяжело упал и впился в речной лёд, ушёл под него куда-то вниз, сквозь наст, сквозь кость Бозболы́ка, как будто нож вошёл в мякоть мяса по самую рукоять. Ерасы́л прочувствовал этот звук даже не ухом, а буквально подошвами своих сапог, сквозь все три слоя войлока, под его ногами будто вздрогнуло само тело земли, скрытое сейчас толщей воды реки и ледяной костью её поверхности. И уже через мгновение лёд ответил на звук. Слепой Оспа́н прозрел, получив этот ответ – не ослепшими глазами, а словно внутри своей головы. Ледовая карта Бозболы́ка словно развернулась перед взором старика, будто выжженная на изнанке его век. Тумана слепец также не видел – но продолжал слышать его вкрадчивый шёпот. Звук же от кобы́за продолжал расползаться по монолиту речного льда будто человечьи вены, находя трещины и неровности, ощупывая их, как слепой человек привык ощупывать лицо покойника при омовении его тела. Там, где лёд был толстым будто гранит, кобы́з начинал гудеть бархатно и глубоко, как родная степная земля под копытами табуна в тысячу коней, и этот гул отдавался в зубах, в костях челюсти каждого мойы́ра в отряде. А там, где под настом дремала зловредная промоина, мелкая шуга или тонкая, предательская корка, кобы́зный звук будто вязнул, глох и разваливался на дребезжащее чавканье – от этого звука к горлу медленно подступала тошнота, вызванная неприятной кислинкой как от несвежего кумыса. – Слышу… – прохрипел старик, закатывая глаза от обволакивающего его тело звучания кобы́за, и голос его был как скрип промерзшего дерева перед тем, как оно надломится и упадёт. По щекам его, забиваясь в глубокие морщины и тут же стынущие в тонкие ледяные бороздки, текли настоящие тёплые и солёные слёзы – они щипали потрескавшуюся кожу старика, а боль обмороженных пальцев Оспа́на продолжала звенеть в каждой ноте играющего кобы́за. – Слышу путь! Вдруг духи каньона взвыли все разом – так воет стая степных дахга́ллов, неожиданно потерявшая добычу. Эти голоса слились в вихревой ураган, в котором нельзя было уже различить, где же кончается ветер и начинается крик. Воздух сделался густым как смола и казалось, что его можно даже жевать. Возникший женский голос позвал Оспа́на Кари́я сквозь метель, назвав его детским именем: «Оспа́нчик, сынок, иди к своей маме, иди сюда, здесь тепло…» – и от этого голоса мигом пахнуло дымом очага, уютом, кислым молоком и домом, которого у слепца уже давно не было, если не считать приютившего его селения Карта́л. Голос только что погибшего Нурла́на возникал у самого виска старика – он был тёплым и живым. Но старик продолжал неустанно вести смычком с ювелирной точностью опытного палача, для которого любая чужая боль – просто ещё одна взятая нота. Кожа на всех пальцах его рук уже лопнула от холода и напряжения, и тёмные капли мойы́рской крови, застывая от морозного воздуха на лету словно бисер, окропили сухую туйе́кову кожу кобы́за. Ерасы́л, увидев кровь старика, будто прочувствовал привкус железа в своём рту. – Ерасы́л, слушай внимательно! – прорычал старик через силу, и в этом рыке, схожем с медвежьим, была будто сила десятерых опытных воинов, а не тщедушного слепого сказителя. – Собирай за собой людей и веди их на кобы́з! Строго на низкий гул! Кто сойдёт с него – тот покойник!