Ерасы́л, выслушав, тут же выпрямился во весь свой рост, иней на его дрогнувших веках приятно хрустнул, как хрустит обычно снежный свежий наст под первым шагом сапога. Внутри него вдруг загорелась злая, волчья суровость, казавшаяся сейчас единственным теплом, оставшимся на многие шахры́мы вокруг, и Старший вцепился в него, как в последний уголёк угасающего уже костра, поскольку только он был способен помочь разжечь его заново. Он прокричал, обращаясь к мойы́рам за своей спиной: – Мойы́ры! Идите на кобы́з! На гул! Не слушайте имён! Только гул! Низкий, стонущий звук игравшего впереди кобы́за, пробивающий речной лёд насквозь и возвращавшийся обратно как гул, стал для остатков отряда тем единственным маяком в мире снега, льда и мороза, где обманывало буквально всё – голоса, метель, память, даже собственный нюх, ловящий несуществующий запах дома и ку́рта, хотя здесь не было ничего, кроме льда и Дыхания Ульге́ня, сводившего людей с ума. Духи тумана, именовавшегося Дыханием Ульге́ня, умели подражать любым человеческим словам или звону металла, но не могли, как не старались, подделать вибрацию живого дерева и натянутого конского волоса – единственный на свете звук, который умел смело отвечать обману монолита реки. Из тумана, точно призраки, начали появляться фигуры. Плачущие женщины, заново схватившиеся за аркан, измученные мужчины, ведущие обледенелых туйе́ков. Они шли на стон кобы́за, точно слепые щенки на запах матери. Оспа́н Кари́й двигался впереди – медленно, тяжелыми короткими шагами, на каждом третьем шаге замирая и прижимая кобы́з к бедру. Он выбивал из инструмента длинную, густую ноту, слушал ответную вибрацию подошвами сапог и поворачивал – то влево, то вправо, огибая невидимые глазами ледяные ловушки. Ерасы́л шёл рядом, намертво сжав пальцами плечо старика, не давая ему упасть, когда тот спотыкался от накатывавшего на него изнеможения. Туман начал сдаваться только тогда, когда восточный край каньона окрасился в холодный, бледный цвет свинца и сурика. Сперва белая пелена стала жидкой, просвечивающей. Затем сквозь неё проступили черные, зубчатые туши прибрежных скал. И, наконец, перед ними вырос каменистый, поросший сухим чи́ем берег. Настоящая, твердая земля. Последние пять шагов они уже не шли – вываливались из тумана. Хо́йи с диким блеянием выскочили на каменистую осыпь. Туйе́ки с ревом падали на колени прямо в сухой прибрежный снег. Из двух десятков людей на берег выбралось едва ли пятнадцать. Ерасы́л упал ничком на сухие холодные зимние камни, уткнувшись лицом в снег, и тяжело, со всхлипами задышал. Морозный воздух обжигал легкие, но это был воздух живой земли, а не ледяной пар реки, окутанной Дыханием Ульге́ня. Когда первый прямой луч солнца вырвался из-за зубцов каньона и ударил по льду Бозболы́ка, туман осел окончательно. Река сейчас казалась обычной, застывшей гладью – тихой, неподвижной, скованной льдом, будто и не было в ней никакой злой силы, утянувшей несколько душ. Ерасы́л поднял голову. Оспа́н Кари́й сидел на камне чуть поодаль. Его голые пальцы, полностью потерявшие чувствительность и почерневшие на кончиках, медленно, с трудом укладывали кобы́з обратно в кожаный чехол. На сухой коже туйе́ка стариковского кобы́за застыли тёмные небольшие рубиновые капли его собственной крови. Ерасы́л поднялся на еще ватные ноги и, шатаясь, всё же подошел к слепому старику, опустившись рядом с ним на колени. – Ата́… – горло его перехватило и спёрло, будто в него разом забили ледяной кол. – Я… я ведь чуть не ушёл там. На её голос. Он был так реален. Если бы не вы, ата́, все мы наверное остались бы там подо льдом Бозболы́ка. Оспа́н не сразу повернул к нему своё истощённое, сухое лицо – казалось, оно было будто вырезано из выбеленной снегом и морозами кости. Его незрячие белые глаза посмотрели куда-то мимо Ерасы́ла – туда, где над каньоном, нехотя, будто через силу, поднималось золотое степное солнце, и первый его луч лёг Кари́ю на веки, но не принося и толики тепла. – Ты ещё молод, Ерасы́л, – тихо сказал старик, улыбнувшись. Голос его был сухим, схожим с шуршанием камыша под буйным ветерком, – в нём уже не было той силы, что проявилась на льду, когда старик вёл смычком сквозь лёд, остался только лёгкий шелест, оставшийся после затяжной бури. – Горячая кровь, как правило, всегда ищет тех, кого любит. Но помни, юноша – духи тумана могут называть нас нашими именами, но не умеют и не могут вкладывать в них действительное живое тепло. Старик замолчал, опираясь своими потрескавшимися ладонями о колени, и добавил уже совсем тихо, да так, что услышал бы его только Старший, казалось будто эти слова слепца были слишком тяжёлыми для утреннего степного воздуха: – Спасибо, Ерасы́л, что крепко держал меня за плечи там, внизу. Без твоей силы и стойкости я бы, наверное, упал, а подняться мне бы уже не дала кость реки. Ерасы́л ничего не ответил на эти слова старика. Он просто взял его изможденную, ледяную руку в свои горячие ладони и крепко сжал её, почувствовав, как сквозь его собственное тепло медленно и неохотно начинает просачиваться чуждый человеку холод. А далеко позади них под тяжёлой промёрзшей толщей льда и шуги всё ещё слышался – тихий-тихий, уносимый быстрым подлёдным течением – одинокий мелодичный звон, с каждой секундой он удалялся всё дальше и дальше, становясь всё глуше, пока не стал и вовсе неотличим от самой тишины. Это был один из бронзовых коныра́у, оторвавшийся от посоха старика, который звенел где-то в темноте, уплывая вместе с телами нескольких мойы́ров к дальнему озеру, куда стекали воды Бозболы́ка – туда, где течение уже может отпустить мёртвых на покой. Река смогла забрать свою плату, взвесив её на своих невидимых весах и не дав ни на золотник больше нужного. Но те, кто научился слушать её – слушать не голос, а через кость – прошли дальше, чтобы продолжать жить.