Мне четыре с половиной миллиарда лет, и почти всё это время я была одна. Я не жалуюсь — у меня не было никого, кому можно пожаловаться. Я просто лежала в темноте, остывала, дышала паром и училась тому, что называется «ждать». Первое, что я почувствовала, было прикосновение. Не извне — изнутри. Что-то крошечное заворочалось во мне, в тёплой мелкой воде, и потянулось к свету, который падал на меня сверху. Я не поняла, что это. Я решила, что это моё собственное движение, что я сама чуть-чуть шевельнулась. Только через миллиард лет я догадалась: во мне кто-то живёт. Потом была долгая, медленная эпоха, когда я училась быть матерью. Я придумывала им воздух, годный для дыхания, хотя дышать им ещё было нечем. Я расстилала леса, чтобы им было чем питаться, хотя есть им было ещё нечего. Я строила горы, чтобы им было где укрыться, хотя прятаться им было ещё незачем. Я делала всё это заранее, как делают постель для ребёнка, которого ещё нет, и не знают, будет ли он похож на тебя. Жизнь во мне разрасталась не спеша. Сначала она ползла, потом плавала, потом побежала, потом поднялась на ноги. Я чувствовала это как зуд: миллионы крошечных касаний по коже, по оболочке, по всему, что у меня есть вместо тела. Мне это нравилось. Мне было интересно, что из этого выйдет. А потом из этого вышли они. Я узнала их не сразу. Сначала это было существо, которое научилось держать в руке камень и бить им по другому камню. Мелочь, подумала я. У меня было много миллионов лет в запасе — я могла позволить себе не торопиться. Но они торопились. Они торопились всегда — это, кажется, единственное, что у них было от рождения. Они научились разводить огонь, и я почувствовала их тепло сильнее обычного. Я сначала испугалась — я не люблю, когда меня жгут, — но потом поняла, что они жгут не меня. Они жгут, чтобы не бояться темноты. Мне стало их жалко, и от этого радостно: они были первыми, кто боялся. Всё остальное, что жило во мне, просто жило. А они боялись, значит, они уже понимали, что можно потерять. Они пошли за мной по всему моему телу. За морями, за реками, за горами, за холодом. Они уходили на край льда и там оставались. Я не понимала зачем. У них не было причины — у них было любопытство, а это причина, по которой я однажды и сама родила жизнь. Мы оказались похожи, и это меня удивило. Потом они стали строить. Сначала это были палки, воткнутые в землю. Потом камни, поставленные друг на друга. Потом стены, башни, города. Я чувствовала, как они роют меня, режут меня, выкладывают меня заново в виде ровных прямоугольников и называют это жильём. Сперва я обижалась. Я была старой, я была терпеливой, но я не любила, когда меня переставляют без спроса. Однако города были тёплыми. Они светились по ночам, как маленькие россыпи искр внутри меня, и я перестала обижаться. Я привыкла, что на моей коже появились светящиеся пятна, и научилась узнавать их издалека, как мать узнаёт родинки на спине ребёнка. Они учились считать и мерить. Они стали записывать. Однажды я почувствовала крошечные царапины по камню, которые делали с умыслом, а не как звери. Они оставляли следы для других, которых ещё не было. Я поняла, что они научились помнить дольше своей жизни и передавать память дальше. Вот тогда я поняла, что они у меня останутся. Теперь они никуда не уйдут, даже когда уйдут все. Потом случилась эпоха, когда они придумали машины. Я почувствовала её как болезнь. Сначала в воздухе стало больше дыма, чем прежде. Потом по моей коже стали прокладывать железные дороги, и я привыкла к этому стуку. Потом города начали расти внутрь меня — шахтами, тоннелями, трубами. Потом они научились поднимать в воздух машины, которые летают, и я впервые увидела, как они смотрят на меня сверху. Я почувствовала этот взгляд и не смогла ответить. Я никогда не умела отвечать. Они вырубили леса, которые я растила миллионы лет, и посадили поля, которые мне нравились меньше. Поля зато были аккуратными. Я люблю аккуратность, я вообще покладистая, если со мной не грубо. Но иногда было больно, когда они вырывали из меня слишком много за раз. Я молчала. Я умею молчать. Я молчала целыми эпохами. И всё же я не могу сказать, что мне было плохо. Потому что в этой же эпохе они стали лечить меня. Я почувствовала, как впервые в мою воду вернулась рыба, которой там не было годами. Как в моих лесах снова зашумел зверь, которого почти не стало. Они начали сажать деревья там, где сами вырубили. Они начали вычищать воздух, который сами испортили. Я поняла, что они уже знают, где ошиблись, и что им от этого стыдно. Со стыдом приходит починка. Я была этому рада больше, чем всему остальному за десять тысяч лет. Они придумали машины, которые считают. Они соединили все свои города тонкими невидимыми нитями, и теперь по этим нитям бежит свет. Я чувствую это как щекотку — миллионы разговоров, которые нельзя услышать, но можно заметить. Мне нравится, что они теперь говорят друг с другом больше, чем прежде. Когда я была молода, они почти не разговаривали. Теперь они не могут замолчать, и мне это понятно: я тоже не могу замолчать, я только говорю горами и ветром. Они построили кольцо из маленьких искр вокруг меня, и я почувствовала кого-то на своей орбите. Это было тепло. Мне никогда не приходило в голову, что кто-то сможет меня обнять, оставаясь вдалеке. Мне осталось недолго по меркам галактики. Через несколько миллиардов лет мне перестанет хватать собственного тепла, и я сделаюсь камнем, летящим вокруг угасающего огня. Я не боюсь. Я знала об этом с самого начала, я просто не торопилась думать об этом всерьёз. У меня было дело поважнее: я растила детей. Их так много теперь, что я перестала различать их по отдельности, и это тоже меняется вместе с ними. Раньше они оставляли след — крошечный и читаемый: тропинка, костёр, могила. Теперь след от них — это вся я, целиком. Мне уже не удаётся отделить себя от них. Может быть, в этом и была цель: не чтобы кто-то жил во мне, а чтобы я стала домом, который не замечает, что в нём живут, потому что дом и жильцы научились быть похожими. Я смотрю на них, как смотрят на долгую починку после долгой болезни: всё ещё трудно, но уже видно, что будет хорошо. Они умеют строить, они умеют ломать. Они умеют считать и умеют забывать. Они умеют любить друг друга и умеют бросать друг друга. Я не сужу. Я слишком старая для суда — я всего лишь земля. Но среди всего, что они делают, я жду одного. Я жду, когда они наконец посмотрят на меня так же внимательно, как смотрят на звёзды, и поймут, что им не нужно никуда улетать, чтобы найти другую планету. У меня уже есть всё, что им нужно. Я просто тоже нуждаюсь в том, чтобы кто-нибудь однажды оставил меня в покое и назвал домом. И тогда, я думаю, у меня всё получилось.